— Тебя никто не заставлял сюда приезжать. И без тебя бы справились. Вон, Гарик бы мне помог.

— Про то, что я зря приехал, я уже слышал, — голос Галицкого был ровным и безжизненным. — Все, разговор окончен. Иди в душ, если тебе туда надо, и ложись. Я тоже лягу. Я полночи за рулем был, а потом весь день с тобой валандался. В моем возрасте это уже трудновато, знаешь ли.

Только сейчас Ганна заметила, что он действительно устал. Под глазами пролегли тени, заметно состарившие его не то чтобы красивое, но породистое лицо. И морщинки, тонкие, едва заметные при дневном свете, вдруг проступили четче и резче.

Даже седины словно прибавилось за этот длинный непростой день. И Ганне тут же стало стыдно, что она думала только о себе.

Она юркнула в спальню, достала из чемодана любимую пижаму и умывальные принадлежности, молча скрылась в ванной комнате, и через десять минут, пожелав Галицкому спокойной ночи, прикрыла за собой дверь спальни."

"Внезапно навалилась дрема. Тяжелая, обморочная, не дающая пошевелить ни рукой, ни ногой. Больше всего на свете Ганне хотелось свернуться калачиком под мягким, воздушным, почти невесомым одеялом, зарыться лицом в подушку и уснуть, отрешаясь от последних событий.

Однако следовало еще позвонить Вове, поэтому Ганна заставила себя, едва шевеля языком, поговорить по телефону, заверила сына, что у нее все хорошо и отпуск проходит великолепно, с трудом донесла телефон до тумбочки, а голову до вожделенной подушки и провалилась в крепкий сон.

Галицкий заглянул к ней в комнату, но она спала, по-детски разметавшись во сне и почему-то шевеля губами, как будто учила какую-то роль. Он постоял в дверях минуты две, вглядываясь в ее черты, вздохнул тяжело, по-стариковски, и ушел на свой диван, который отчего-то отчаянно возненавидел.

Он чувствовал себя вымотанным, хотя такая ерунда, как бессонная ночь никогда не могла выбить его из седла. Причиной его нечеловеческой усталости, от которой его даже тошнило, была тревога за спящую в соседней комнате Ганну. Илья Галицкий с детских лет всегда контролировал любую ситуацию, был ее хозяином. Сейчас он не понимал, что происходит, и от этого чувствовал себя беспомощным.

Адрыян Дзеткевич воровал. Это понятно, равно как и то, что делать дальше.

Деньги с подлеца стрясти, с работы выгнать, будет трепыхаться — сдать правоохранительным органам, которые в Белоруссии круты и неподкупны.

Мог ли он убить Алесю, чтобы заставить ее молчать о своих делишках? Теоретически мог, а практически? Убийство было совершено тогда, когда Гарик уже приехал в Витебск, а значит, раскрытие махинации было неминуемо. Или Алеся знала что-то еще, чего Гарик пока не нашел?

Может, Ганна права, и убить хотели вовсе не Алесю. Одинаковые пиджаки.