Я буду охранять тебя и твой сон, и все, что тебе приснится в моем присутствии, будет светлым и радостным. А остальные сны я прогоню, не сомневайся.

— Ты все можешь, я знаю, — пробормотала Ганна и послушно закрыла глаза.

Именно в этот момент она и представила, что плывет в лодке по ночному морю. И открыв глаза, чтобы проверить, так ли это, видела лишь лицо Галицкого. Оказывается, за десять лет она успела его основательно забыть."

"У него был твердый, чуть грубоватой лепки профиль. Мужественное лицо, сероватое от пробившейся щетины. Мельком Ганна отметила, что в обычных обстоятельствах он брился два раза в день, соблюдая это правило безукоризненно, а сегодня и, кажется, вчера не стал.

Сначала было не до бритья, потому что он прыгнул в машину и отправился в другую страну, чтобы ее спасать, все утро провел в больнице, а сейчас, видимо, так устал, что не смог побриться. А она еще и спать ему не дает.

— Ты чего? — шепотом спросил он, заметив ее виноватый и нежный взгляд.

В ответ Ганна подняла руку и погладила его по небритой щеке, чувствуя приятную колкость на ладони. В этой колкости было что-то невообразимо эротичное.

Невысказанное, оно зарождалось на кончиках ее пальцев, словно ток по проводам, бежало по венам, нервам, достигало потаенных глубин, укромных закоулков тела, заставляло дышать глубже и чаще.

Он перехватил ее руку, поднес к губам, вгляделся в глаза, загадочно мерцающие в полумраке спальни.

— Мазалька, не надо, — попросил он. Но она не послушалась, выдернула свою руку из его огромной ладони, снова погладила по щеке, скользнула ниже на напрягшуюся шею, а затем на обнаженную грудь. Футболку он давно снял, мучаясь от жара, который шел откуда-то изнутри, ведь в номере стояла приятная прохлада, поддерживаемая работающим кондиционером.

Грудь была волосатой или, как обозначал подобное Ганнин папа, «шерстяной». Папа был такой же «шерстяной», и Ганна не признавала мужчин с голой грудью, считая их какими-то вырожденцами. Нормальный мужчина, по ее мнению, должен быть покрыт мощной растительностью. Именно поэтому она не сразу привыкла к Генькиной безволосости и, ложась с ним в постель, старалась не прикасаться к его груди, потому что от этого ее желание сразу пропадало напрочь.

Сейчас с желанием все было в порядке.

Оно нахлынуло, загоняя неизвестно куда тяжесть в голове, растворившуюся без остатка в кипятке бурлящих эмоций. Она от макушки до пяток осознавала, что рядом с ней в постели лежит Илья Галицкий, держит ее в объятиях, дышит куда-то в ухо, и стоит только опустить руку еще ниже вниз, к шершавой потертости дорогущих фирменных джинсов, и станет ясно, что он тоже хочет ее и сдерживается из последних сил, боясь, что может ей навредить. Сотрясение мозга. Господи, какая несусветная глупость.