Скажу избитую фразу: «Спасибо, Господи, что взял деньгами…» Меня гораздо больше радует, что к нападению на тебя эта история, похоже, не имеет никакого отношения. Так что остается либо Дзеткевич, которого мы сейчас вывернем изнанкой наружу, да, Гарик? Либо случайный прохожий. Главное, что и в том, и в другом случае тебе больше ничего не угрожает. Гарик, ау, ты чего молчишь?

— Думаю. Как-то все это очень неожиданно. История с портсигаром… Но ты прав, Илюха, по всем направлениям прав. Скорее всего, если портсигар и найдут, то просто чудом. Выйти на убийцу в этом случае будет, конечно, можно, но к нашим делам это никакого отношения не имеет.

Ладно, я поехал в «Лiтару». Вы подгребайте, как освободитесь.

— Может, вместе поедем? — неуверенно предложила Ганна, которой ужасно хотелось остаться с Галицким наедине, без всякого Гарика. К Горенко она относилась хорошо, но сейчас он ощущался в их гостиничном номере как инородное тело.

— Да ладно. — Все понимающий Гарик усмехнулся. — Думаешь, я не вижу, что у вас мысли совершенно о другом. Так поеду я один, закончу с документами, Дзеткевич пусть пока помаринуется в неизвестности, а уж как Илюха подъедет, так мы его и расспросим с пристрастием, что к чему.

Лады?

— Хорошо, — Галицкий кивнул, признавая, что такой расклад его устраивает. — И да, спасибо, Гарик.

— Так не первый год тебя знаю. — Горенко снова усмехнулся, встал и пошел к дверям. — Ну надо же, портсигар Эсфирь Григорьевны, — пробормотал он на пороге. — Кто бы мог подумать.

* * *— Слушай, а Валька действительно был плохим писателем? — неожиданно спросила Ганна, когда Галицкий запер дверь за ушедшим Гариком."

"— Действительно… — Галицкий поморщился.

 — Ты знаешь, я ведь люблю дело, которым занимаюсь, но единственное, что меня бесит до невозможности, это графоманы, убежденные в своей гениальности. У меня от их текстов зубы начинают болеть, все разом. И деваться никуда, потому что это часть моей работы. Знаешь ведь, как это бывает… Вроде и смотрю-то наискосок, чтобы не утонуть. Мне и мельком глянуть достаточно, чтобы понять, есть в этом авторе что-то или нет. А потом ночью всплывает из «прекрасного». «Морозное дыхание кондиционера встретило ее при входе, окутав осиную талию прохладным шлейфом былого»… «Напористый декабрьский дождь старательно заливал еще вчерашние сугробы, вытесняя голодных, отчаянно каркающих ворон на старые, чернеющие под серым небом драные крыши хрущевок»… Или вот еще… «И долго еще грязные хлопья недавно еще белого снега покрывали его погруженное в раздумье тело, молча и безысходно стоящее на перекрестке в ожидании судьбы»…

Ганна невольно прыснула.

— И как ты это запоминаешь? И главное — зачем?

— Само запоминается. И интересно, что все эти бездари агрессивны до невозможности.