Верно, Михаил Эрастович?»

– Кирилл, – не отрывая взгляда от ожерелья, едва выговорила Соня, – откуда оно… у тебя?

– Я его купил, – ответил Кирилл, – у двух стариков-ювелиров. Они пьют кофе, когда стреляет пушка. Знаешь таких?

– Как – купил?

– Так. Купил.

Чья-то слезища капнула на синий бархат, Кирилл не разобрал чья, Настина или Сонина.

Они обе молчали, и он решил, что нужно спасать положение.

– Я хочу, чтобы оно было у тебя. Соня. Ты его заслужила. Черт возьми, ты заслужила все на свете! Только не рыдай, а то вся красота пропадет зря. И не отказывайся. Я не возьму.

– Кирилл, это невозможно, – простонала Соня и подняла на него глаза.

– Возможно.

– Это же очень дорого! Он усмехнулся.

– Я не разорился и не впал в нищету из-за твоего ожерелья. Мои сотрудники получат зарплату вовремя.

Я хотел поменять машину, а теперь подожду. Только и всего.

– Так не бывает, – прошептала Соня и задрала голову вверх, чтобы слезы не полились по щекам.

– Сегодня такой день, – промолвила Настя и вытерла глаза о рукав Кирилловой майки, слегка размазав тушь, – когда все бывает. Повернись, я застегну.

Народу в Благовещенской церкви было много, и Кирилл, стоя за спиной у Гриши, все время оглядывался на Настю, как будто боялся ее потерять. Она улыбалась ему дрожащей счастливой улыбкой и грозила пальцем, чтобы он не отвлекался.

Служба подходила к концу, и, наконец, надели кольца, и Соня, вцепившись в Гришину руку, повернулась лицом к родным.

На бледной груди, по выступающим ключицам переливалось, искрилось и горело ожерелье работы старого голландского мастера Густава ван Гаттена дю Валенгштока, большого знатока настоящих драгоценностей."