Результатом этого бесчинства стало только то, что княгиня принудительно переехала в покои в подвальном помещении, спешно переделанные из кладовых. Быть может, они не такие комфортные, зато на дверях пудовые запоры и нет бьющихся и хрупких предметов.

Кроме этого, выяснилось, что Генрих озаботился не только условиями содержания Ирмы, но и тем, как дальше быть государству. Объявить Ирму недееспособной – всё равно, что сказать всем и каждому, что место на княжеском троне свободно. А желающих туда сесть за пределами государства было предостаточно.

Вот и думали умные люди, как быть дальше.

Я равнодушно пожала плечами: мысли об каком-то общем благе мне в голову никогда не приходили, я больше о нашем собственным пеклась. Выяснилось, что я была без сознания целых двое суток, лекарь приезжал, не нашёл никакой особой болезни в пострадавшем организме и заверил моего супруга, что моей жизни ничего не угрожает. Единственными его рекомендациями были больше отдыхать, гулять и получать преимущественно положительные эмоциями. И если с первыми, проблем не возникло, то с последними было не всё так просто.

Издалека, из собственного окна, наблюдала за тем, как в простую карету без гербов ранним утром посадили что-то злобно верещавшую Ирму, её сопровождение предпочло передвигаться отдельно, далее было скомканное прощание, пожелание счастливого пути, и Её Высочество со свитой покинуло нас. М-да, прямо скажем, эта спешка мало напоминала то торжественное прибытие, с которым мы встречали приезд княгини. И, если статс-дамы сочли за труд даже попрощаться со мной, то принцы, уже не в столь презрительной манере, что раньше, изъявили услышать ещё пару моих историй на прощание.

Граф же после того, как скинул со своих плеч заботы по содержанию безумной княгини, решил ревностно соблюдать строгие предписания лекаря, самолично окунувшись в домашние хлопоты, так что я, чуток оклемавшись, бездумно бродила по округе. При этом частенько ловила себя на мысли, что местом своих прогулок предпочитаю видеть то самое озеро. Во время прогулок иногда компанию мне составлял Дитрих или его гувернёр.

Генрих же, углубившись в хозяйственные и домашние проблемы, всё больше напоминал того равнодушного аристократа, который недовольно поморщился, столкнувшись со мной впервые взглядом. Нет, его поведение было безупречно. Он крайне вежливо желал мне доброго утра, встречаясь со мной за завтраком, беседовал на отвлечённые темы, как и любой другой малознакомый человек, и целовал мне ручку на прощание перед тем, как отправиться на покой.