– Тромбоз печеночной артерии? – повторяю я, выцепив этот диагноз из ее несвязного бормотания. Слава богу, жив. Слава богу! – Но с этим же можно что-то сделать?

– Кажется, можно, – тускло говорит она. – Но для этого нужна какая-то дорогая установка, тут она на весь центр одна и на ней уже лежит человек. Они же не могут его отключить. И какое-то оборудование нужно для операции, и сосудистый хирург, а их врачи за такое не возьмутся… Сказали, что никак уже. Ничего не сделать. Лешеньке дают несколько часов, больше печень не продержится, а потом… – Его мама наконец плачет в голос.

А затем сквозь рыдания шепчет: – Я позвоню, когда все кончится. Вы же придете с ним попрощаться?

Это простое слово «попрощаться» вдруг перетряхивает меня с ног до головы жутким осознанием: это все.

Это и правда все.

Я отшвыриваю телефон и вою как зверь, кричу, швыряю вещи в стену и не могу, не могу успокоиться.

Леша такой хороший, такой добрый, он мой единственный брат, мой единственный родной человек. За что?! За что так с ним? Это просто нечестно.

Я же нашла деньги на пересадку! Все должно было кончиться хорошо!

Почему все в жизни так несправедливо?

Почему он умирает, а я ничего не могу сделать?

– Лера!

В дверях моей спальни вырастает бледный Дамир.

Я швыряю в него чем-то, что мне попадается под руку.

– Уйди! Проваливай!

– Лера, что случилось?

– Он умирает. – Я почему-то смеюсь жутким страшным смехом, а потом опять заливаюсь слезами. – Он скоро умрет. Умрет. И я останусь одна.

– Демидов? – спрашивает он.

Я дергаю плечом, кривлю губы и хочу удариться головой об стену, чтобы разбить ее и больше ничего не ощущать. Не думать. Не плакать. Просто провалиться в небытие.

– Лера! – Горячие крепкие ладони ловят меня, держат, не дают никуда упасть.

 – Лера, скажи внятно. Что там происходит? Тебе позвонили из больницы?

– А какая тебе разница? – истерично кричу я. – Даже если он умрет, тебе все равно плевать. И на меня тебя плевать. На всех плевать, кроме себя!

– Тихо. – Дамир встряхивает меня за плечи. – Прекрати истерику. Если он пока не умер, может, есть еще шанс.

– Нет! Нет шанса. Нужна срочная операция, а у них нихера нет. Ни врачей, ни оборудования, ничего… Почему так, Дамир? Они же центр трансплантологии, они же все могут! Почему?!

Он прижимает меня к себе и тащит в свою спальню.

Я не очень понимаю, зачем, но почему-то послушно семеню ногами.

– Телефон, телефон… – бормочет Дамир. – Так, вот он.

Он кому-то звонит, что-то говорит, но я даже не вслушиваюсь в эти слова. Может, потому, что не чувствую, что это как-то касается меня и моей боли. Просто стою, вжавшись мокрым лицом в горячую грудь Дамира, заросшую жесткими волосами, и тихо скулю. Я больше не могу. Не могу.

Я столько могла, а теперь все. Что-то поломалось во мне.

И уже необратимо.