Хорошо, если это оказывалась тряпка, намного хуже, если скрученная в дубинку газета, поварешка или крышка от кастрюли. Один раз «добрая» бабулечка схватилась за сковородку. Я, хоть и была маленькая, а вмиг сообразила, что чугунина тяжелая, у меня от удара ею или глаза на щеки вывалятся, или череп треснет. Громко завизжав, я удрала из квартиры во двор и просидела на скамейке до вечера. Там меня нашла мать и, раздавая подзатыльники, приволокла меня домой. Ужин мне не дали, завтрак тоже. Но, похоже, родители пропесочили бабку, и та больше за сковородку не хваталась. А вот за «ага» мне по-прежнему доставалось. В конце концов старуха добилась своего, это словечко из моего лексикона пропало. Чем оно не угодило карге, которая в минуту гнева материлась со смаком? Не знаю. И вдруг сейчас, полюбовавшись на себя в зеркале, я ответила Марии: «Ага…»

По дороге домой я купила в магазине вязаную шапку, натянула ее так, чтобы скрыть брови, приехала домой и помчалась в душ, надеясь смыть красоту. Но не получилось. Я вернулась в спальню, села на кровать и заплакала.

– Что случилось? – испугался муж. – Где болит? Или тебя кто-то обидел?

Но я лишь всхлипывала и размазывала слезы по лицу. Иван Никифорович обнял меня.

– Ну прости дурака! Цветы просто так не дарю, даже шоколадку тебе без повода не приношу. Очерствел совсем. Мне очень повезло, ты лучшая жена на свете! Я исправлюсь, постараюсь стать галантным кавалером! Но объясни, пожалуйста, почему рыдаешь?

– Потому что стала страшнее атомной войны!

– В каком месте? – удивился муж.

Я подумала, что Иван Никифорович шутит, но он добавил:

– Ты с годами становишься только красивее.

– Посмотри на меня внимательно! Волосы, брови, ресницы!

– А что с ними?

– Ты не видишь? – прошептала я.

– Не жалуюсь на зрение, все прекрасно. Если кто-то тебе сказал нечто гадкое про твою внешность, то он просто охвачен завистью. Ты молодая, красивая, стройная, умная, у тебя хорошая семья, ты делаешь успешную карьеру. Кое-каким бабам просто охота слегка испортить настроение такой женщине.

Я сидела молча, не понимая, Иван Никифорович говорит всерьез или таким образом пытается утешить меня.

– Давай на днях сходим вдвоем куда-нибудь? – предложил муж. – В театр, например.

Я кивнула."

"– Отлично! – улыбнулся супруг, потом встал, подошел к двери, остановился, обернулся и вновь заговорил: – Время идет, внешность меняется, но если любишь человека, то смотришь не на его внешность, зришь в душу. Те, кто говорит о лишнем весе супруга, морщинах, седине – короче, о якобы ушедшей красоте лица и тела, – оправдывают этим свое неуважительное, плохое отношение к спутнику жизни. Означает подобное поведение лишь одно: тебя никогда не любили, просто использовали как постельную принадлежность, кухарку и прачку.