Даже если не помнить о том, что из себя представляет этот человек, находиться рядом с его тяжелой аурой – извращенная пытка.

– Не прикасайся ко мне, – я отбрасываю его руку.

– Мы оба знаем, что это невозможно, – его пальцы сжимаются сильнее, пока его голос становится густым и зловещим: – Будь хорошей девочкой, Элеонор, и старайся не вступать со мной в борьбу. Сейчас ты моя самая опасная нейрогормональная реакция.

Я отворачиваюсь к окну и впиваюсь ногтями в свою ладонь, заставляя себя отвлечься. Абстрагироваться. Но каждый раз разум возвращает меня к нему: к его размеренному дыханию, к пугающей маске и руке, которая обжигает даже через ткань.

Он продолжает медленно поглаживать бедро.

Первая секунда. Вторая. Третья…

Это невыносимо. Я не должна находиться на таком пике эмоций при малейшем касании.

– Я слышу твой пульс. Я тебя нервирую?

Мои щеки горят. Высокие темные деревья мелькают за окном, освещенные лишь редкими тусклыми уличными фонарями, расположенными вдоль широкой дороги, и я зло отвечаю:

– Ты не можешь слышать мой пульс.

– Но я чувствую его, Элеонор, – его рука движется по всему бедру, зарывается под куртку и дотрагивается до молнии, я задерживаю вдох.

От его снисходительности и от того, как он спокойно продолжает следить за дорогой, моя температура повышается до чистой ярости. Я поджимаю губы, стараясь смотреть исключительно на размытый пейзаж за окном.

– Тебе это нравится, верно? Мой страх. Ты в курсе, что это признак психологической девиации?

– «Нравится» – слишком примитивное слово. Я в гребаном экстазе. И я хочу знать, о чем думает мой милый ангел.

Я закрываю глаза, чувствуя, как его пальцы заставляют меня раздвинуть ноги.

О чем я думаю? Черт возьми, о чем я думаю?

О том, что я не могу дышать.

О том, что со мной делает гребаный сталкер, чье имя и лицо я не знаю.

О том, что, если он дотронется до места между бедер, я умру на месте.

– Тебя никогда не посещала мысль, что я не хочу нашей связи? Что я не хочу находиться с тобой в одной машине? И терпеть твои прикосновения? Например, после того, как тебя начала искать полиция?

– О, Элеонор. Ты можешь соврать полиции, своим примитивным подругам, родителям, которым до тебя нет дела, но ты никогда не сможешь обмануть себя.

Какой же он нарцисс и подонок с размером эго во всю Великобританию.

– Мне не нравятся… – я запинаюсь, опасаясь, что если озвучу его диагноз, то он может воспринять это как приглашение вести себя согласно его девиантному типу.

– Кто? – его губы изгибаются в мрачной улыбке. – Тебе не нравятся социопаты, малышка? Но я уверен, что хорошие мальчики тебя не привлекают. Ты можешь быть ангелом, но ты хочешь, чтобы тебя трахал дьявол.

Я сжимаю зубы.