Бренда Калиман, ныне заместитель председателя суда, сменит господина Смита, который ушел в отставку из-за его незамедлительного ареста.

– Что? Они имеют в виду папу Элеонор – Маркуса Смита? – переспрашивает Эми. – Это не может быть правдой… Эль, ты дрожишь? – голос Эммы срывается: – Скажи мне…

– Это правда, – бросаю я задушено, чувствуя, как рушатся остатки моего мира. – Они правы. Мой отец действительно загубил множество невинных людей, и его арестовали еще несколько месяцев назад.

– О боже, о чем ты?..

– Он бил меня, – слова вырываются из меня, как птицы, разлетевшиеся при выстреле. – Иногда я боялась двигаться, наверное, поэтому у меня случаются приступы замирания. Он наказывал меня не всегда гуманно: я могла стоять неподвижно больше двенадцати часов за то, что неправильно показала себя перед его друзьями, или за то, что получила плохую оценку.

Я борюсь с тошнотой и закрываю глаза, пытаясь сохранить спокойствие. Меня с детства приучали к стальной выдержке – что бы ни случилось я не могла потерять лицо, но все это выдержать невозможно.

Я больше не могу молчать.

Я больше не хочу молчать.

Я не тень. Я не тень. Я не тень. Я не тень. Я не тень.

Я не тень."

"– Мой главный шрам мне подарили, когда меня вырвало от боли на его ботинки, и он приложил меня головой об стол. В конце концов, это привело меня к диссоциативной амнезии, и я до сих пор… – я сглатываю слезы, умоляя свое горло не сжиматься: – …я до сих пор не уверена, виноват ли он в смерти моей матери.

Звук шагов приближается ко мне, я чувствую цветочный аромат духов Вивьен, а затем девушки заключают меня в крепкие объятия.

Мои мышцы напряжены, как сталь, и отказываются двигаться, но я пытаюсь сосредоточиться на чем угодно, но не на воспоминаниях.

Мир кружится вокруг меня, затягивая дальше и дальше на самое дно. Но мне больше не страшно.

Он больше никогда не ударит меня.

Никогда.

– О, Эль, – голос Эммы сдавлен, и я чувствую, как по моей шее текут чужие слезы. Ее слезы – самое редкое явление на свете, поэтому мое сердце разрывается пополам. – Почему ты не сказала раньше?

– Я сама не до конца понимаю, почему эти воспоминания были заблокированы. Он казался мне действительно хорошим человеком, – я крепко зажмуриваюсь, отгоняя папин голос. Судорожный вздох вырывается из моей сдавленной груди. Я тру ладонью область сердца, чтобы сбросить напряжение. Еще раз. И еще. – Я знаю, что мне нужно было заявить на него, хотя бы рассказать Риз, но он угрожал мне, и я оттягивала этот процесс каждый день, уверяя себя, что решусь следующим утром. Возможно, у меня бы получилось открыть уголовное дело, даже несмотря на его связи, но карьера Риз… и тот факт, что мне пришлось бы доказывать факт насилия…

Мои рыдания вырываются наружу.