— Прекрати здесь разыгрывать спектакль, что тебе жаль!"

"Меня разрывало от гнева. Я готова была надеть утку Герману на голову, но я держалась, терпела и просто давилась ядом.

— Мне жаль! — зарычал муж. — Мне жаль, что все так произошло, но я тебе клянусь, что не спал с ней.

— Тебе жаль, что я узнала, Гер, — выдохнула я зло. — А не то, что ты мне изменял.

— Не смей такое говорить, — вспыхнул как спичка муж и резко встал на ноги. — Ты и понятия не имеешь, что я жалел почти с самого начала. Я знал, что творил дерьмо, но не получилось иначе.

— И что мне сейчас сделать? — спросила я, обнимая колени. — Идём сюда родной, я тебя к груди прижму и пожалею…

Мой голос сочился ядом.

— Не передёргивай! — рыкнул Герман и отошел к окну. Сложил руки на груди, а я бросила злое:

— А ты не строй из себя раскаявшегося грешника! — я встала с кушетки и прошлась вдоль кабинета. Герман пристально следил за мной, видимо, подозревая, что я могу сбежать, но я понимала, что этим ничего не добьюсь кроме мелочной мести, что заставлю мужа побегать. — Не надо мне рассказывать как ты сожалеешь! Когда ты поехал в день рождения сына трахать свою зазнобу грешную в себе ни капли сожаления не было. У тебя яйца горели, а на семью было плевать.

Я заводилась не на шутку. Словно все это время, что я упорно молчала и копила в себе обиду сделало меня злой врединой и вот теперь ее можно было выпустить наружу.

— А может быть стоило не через несколько лет вспомнить что у тебя есть муж, а не просто банкомат, который домой деньги приносит? — выдохнул зло Герман, и я ей-богу чуть не бросилась на него в попытке задушить. Но дверь открылась, и Данил все же выпроводил нас на мрт.

Обследование не нашло никакого сотрясения, поэтому добрая медсестра просто наклеила мне пластырь на тонкую ранку на лбу, которую непонятно как я получила во время столкновения машин.

— Отвези меня к машине, — холодно сказала я Герману на парковке. У меня в ней остались документы, бумаги и самое главное телефон.

— Ее уже пригнали домой, — бросил Герман на ходу и открыл мне дверь своего внедорожника. Я поджала губы, но забралась на сиденье. Перетянула грудь ремнём безопасности. — Сейчас за Мироном заедем и все…

Я благоразумно молчала. Не стоило человека раньше времени расстраивать и говорить, что Мирон у моей мамы. Герман холодно посмотрел на мое лицо, выражающее каждым мускулом смирение и завел машину.

Через тридцать минут мы были у садика и Герман размашистой походкой направился за сыном. Я по-прежнему молчала, потому что знала, что говорить все равно придётся, но лучше позже чем сейчас.

— Как ты могла? — спросил Герман пятью минутами позднее, садясь в машину. — Ты все-таки отвезла его к матери!

Я пожала плечами и посмотрела в окно.