Преподаватель из Магфорда развел руками.

– Увы, юноша, я ничего не могу сделать… Ваш ботинок навсегда останется летучей мышью. Я выпустил его сущность во всей ее прекрасной первозданности, и она никогда уже не вернется назад, в скорлупу того жалкого яйца, которое никогда не видел господин Семь-Пень-Дыр! – возвысил голос Фудзий.

Тузиков наклонился и расшнуровал другой ботинок.

– Сделайте тогда и из него мышь! Все равно выбрасывать! – потребовал он.

– Бесполезно. Ваш второй ботинок так и останется ботинком, сколько бы я ни произносил Ноуменус кантус выпулялис.

У большинства предметов как в магическом, так и в лопухоидном мире нет внутренней сущности! Разумеется, его можно превратить во что-либо принудительно, но это будет уже не то… – сказал Фудзий, зачем-то показав на Гуню Гломова.

Гуня беспокойно завозился, с тревогой размышляя, вдруг в нем самом живет, скажем, комод, а Фудзий возьмет его да и высвободит?

– Да ну, сущности какие-то! Был ботинок, а теперь нету! Никакой пользы, один вред! – поморщившись, сказала практичная Лиза Зализина.

– Девушка, вы рассуждаете точно так же, как мои завистники в Магфорде! – печально произнес Фудзий.

 – Они все ополчились на меня после того, как я превратил жену декана в жабу! Но не виноват же я, что у нее была такая скрытая сущность?! Вы улавливаете мою мысль?

В классе разразилась настоящая буря. Смех, сдерживаемый весь урок, вырвался наружу, как лава, которой наскучило вяло бурлить в недрах вулкана. Баб-Ягун не мог даже выговорить: «Мамочка моя бабуся!», а только взвизгивал: «Ой, я не могу!» Преподаватель, необратимо превративший жену магфордского декана в лягушку, мгновенно стал героем.

В скрытой иерархии «любви-нелюбви», которую выстраивал для себя каждый ученик, Фудзий мгновенно вырос на сто пунктов и встал где-то рядом с Тарарахом и Сарданапалом, оставив далеко позади и Зуби, и Медузию, и Поклепа.

Таня смотрела на занудливого преподавателя совсем другими глазами. Низенький, красноносый, нелепый, он показался ей вдруг магом-романтиком, освобождающим душу предметов из оков ее нелепой оболочки.

– Ноуменус кантус выпулялис, – тихо повторила она, думая, сработает ли это заклинание без тех пассов, что делал Фудзий.

– Все свободны! Завтра в то же время! – сухо сказал магфордский преподаватель.

Похоже, он искренне не понимал, чем вызван смех, и был даже обижен таким к себе отношением. Он повернулся и, поманив летающий журнал, вышел из класса. За ним потянулись все остальные. Даже Кузя Тузиков запрыгал на одной ноге.

В классе остались только Таня, которой захотелось поймать и выпустить летучую мышь, все еще бившуюся в стекло, и Гробыня. Склепова искала свою уползшую ручку, которую не так давно сглазил Шурасик.