Ткань впивается в горло до удушья и я, закашливаясь, пытаюсь освободиться из этих тисков, но тут же получаю удар ремнём по рукам. — Позор на мою голову! Позорище!

Взвизгиваю. Из горла вырывается плач.

Но в следующую минуту кричу на разрыв глотки, потому что мать снова дёргает платье на спине и в этот раз пуговички не выдерживают такого натиска и разлетаются по комнате, закатываясь под шифоньер. А я по инерции заваливаюсь вперёд и не успеваю выставить впереди себя руки, до искр из глаз врезаясь в спинку собственной кровати.

Колени от страха превратились в желе, и я уже не могу подняться.

Да и смысл? Мать сильнее меня, выше почти на голову, да ещё и гораздо крупнее. Будь её воля — и она просто раскатает меня в этой комнате, не оставив и мокрого места. Именно поэтому я лишь забиваюсь в угол и жду, когда же этот кошмар наконец-то уже закончится, ещё даже не догадываясь, что это лишь начало."

"— Получи! — и обнажённую кожу спины без конца и без края принимается жалить грубая портупея.

Кажется, на ударе десятом у меня лопается кожа.

— Не надо! — сбитым шёпотом пытаюсь я достучаться до разъярённой матери, но та лишь без устали замахивается на меня.

Она не слышит ни слова. Да и я, кажется, сорвала голос, и теперь изо рта вырываются лишь хриплые стоны, которые ещё больше растравляют ненависть моего палача.

Она осекается только тогда, когда я снова пытаюсь увернуться и хлёсткий, безжалостный удар прилетает мне по скуле. Охаю, закрывая лицо.

— Не надо, мама! — насилуя голосовые связки, каркаю я.

— Надо, дрянь ты эдакая! Я научу тебя уму-разуму. Я выбью на твоей коже нравственные постулаты, если потребуется! Выжгу их раскалённым металлом! Вырежу ножом, ты поняла меня!

— Нет! Прошу.

..,— ору я, пытаясь подняться, но снова падаю, получая удар по лицу наотмашь. Голова запрокидывается назад и я, теряя равновесие, заваливаюсь набок, успевая лишь свернуться в позу эмбриона, прежде чем получить следующую дозу издевательств. Металлический привкус разливается во рту. Ремень задевает шею, ранит ухо. Снова прилетает по пальцам, когда я пытаюсь закрыть лицо.

Дальше всё как в тумане...

В комнату на наши крики врывается бабка и принимается равнодушно взирать на то, как мать, тяжело дыша, снова и снова замахивается на меня с ремнём.

— Всю ночь шлялась где-то, блудница!

— Бей сильнее, дочка, — слышу монотонный призыв бабки, — это сам Бог постучался в нашу семью и вложил в твою руку своё слово. Бей её им, пока до этой грешницы не дойдёт, что такое хорошо, а что такое плохо.

Чувствую, как задирают на мне подол платья и приспускают колготки с нижним бельём. Я не в силах больше сопротивляться. Мне страшно. Мне больно. Я растоптана.

— Пожалуйста, — обескровленными, искусанными губами умоляю я, но тут же получаю по ним ещё один удар. Это бабка.