— Перестань, — притягивает он меня к себе и смачно впивается в губы, сразу же наполняя тело сладкой эйфорией, — страх — бесполезное чувство, Истома.

Киваю непонятно чему. А затем облегчённо прикрываю веки, когда Басов переплетает наши пальцы и ведёт меня на выход. Обуваемся. Покидаем его квартиру. Едем по едва просыпающемуся утреннему городу. Молчим.

Перед моим домом долго целуемся. А потом я всё-таки покидаю кожаный салон и самого лучшего на свете парня, с которым мне не хочется расставаться по меньшей мере никогда.

Перед самым выходом он тормозит меня за руку.

Долго всматривается мне в глаза и произносит тихо:

— Спасибо.

— За что?

— За всё...

Лишь киваю, а затем позволяю в абсолютном молчании довести меня до двери моей квартиры. И попрощаться, в последний раз подарив губам нежное прикосновение его губ.

— До завтра? — пытливо спрашиваю я. — Или уже до понедельника?

Но Ярослав лишь улыбается мне и кивает на дверь.

— Иди, Истома, уже слишком поздно...

И я подчиняюсь. Порывисто сама целую его последний раз в щеку, а затем толкаю дверь в квартиру и переступаю порог.

Меня окутывает тишина и темнота. Тихонечко разуваюсь и прибираю обувь на полку. Снимаю ветровку. Торможу на мгновение, вздрагивая оттого, что холодильник вдруг разорвал тишину и чуть затарахтел.

— Вот же чёрт! — выдохнула я и по привычке перекрестилась.

А дальше на носочках двинула к своей комнате. Прошла внутрь, притворила за собой дверь, а затем развернулась и неожиданно зажмурилась.

Яркий свет ударил по глазам и резанул по нервам. По телу разлилась серная кислота ужаса. Прикрыла в момент вспотевшими ладошками лицо, но убежать от уродливой действительности так и не смогла.

Барабанные перепонки разорвало от голоса матери, что сидела в данный момент в кресле у окна.

— Ну что, доброе утро, Вера?

Глава 42 – Епитимья

Вероника

В первую секунду тело ещё не осознаёт, что именно происходит. Оно теряет равновесие от внезапного и молниеносного нападения, заваливается на колени, рефлекторно прикрываясь, но ещё плавает в зыбком непонимании происходящего. Не верит, что это в принципе возможно. Но со вторым ударом нервные окончания начинают визжать, подавая сигналы мозгу, и тогда каждая клеточка наконец-то взрывается болью.

Я кричу. Пытаюсь увернуться. Прикрыться. Хоть как-то спрятаться от жалящих и разъярённых ударов, но проигрываю.

— Мамочка, не надо, прошу! — визжу я, когда металлическая бляшка отцовской портупеи впивается в нежную кожу на бедре. А затем ещё раз и ещё, пока из груди не вышибает весь воздух, вместе с воплем непереносимой муки.

— Дрянь! Какая же ты дрянь выросла, Вера! — орёт она дурниной и дёргает меня за ворот моего платья.