— Вы ничего не добьетесь. Пусть в этой глуши пройдут мои лучшие годы, я все равно не откажусь от своей любви!

— Полноте, голубушка. Речь идет о вашем здоровье, а не о ваших сердечных делах. — Женщина обернулась ко мне. — Вы ведь не откажете нам в гостеприимстве, Глафира Андреевна?

От такой бесцеремонности я лишилась дара речи. А Стрельцов, видимо, чтобы добить меня окончательно, сказал:

— Это было бы очень любезно с вашей стороны. Верхом кузина ехать не сможет, с ее ногой, а дороги… — Он развел руками, выразительно глядя на доктора.

— Свежий воздух и новые впечатления, несомненно, пойдут на пользу Варваре Николаевне и ускорят заживление, — поддакнул тот.

— Да вы сговорились! — вскинулась девушка.

Я бы сказала то же самое, если бы могла произнести хоть пару слов — как назло, в голову не лезло ничего кроме ругательств. Возмущенно посмотрела на старую нахалку — и встретила очень внимательный взгляд выцветших от возраста глаз. Под этим взглядом я опомнилась. Даже если наплевать на гипотетических «желающих» на меня покуситься, мне нужна помощь. Я ничего не знаю об этом мире и его правилах. Да я даже не знаю, как и где похоронить старуху! Конечно, могилу-то я выкопаю, если придется, но как бы это не сочли попыткой скрыть преступление.

Мне нужна информация. Мне нужно принять дела у экономки и управляющего, а для этого — не поссориться с исправником раньше времени. Он, очевидно, хочет развязать себе руки, повесив капризную родственницу на меня. На миг мне стало жаль эту дуреху, хоть и ясно было, что возни с ней не оберешься.

А Марья Алексеевна? Будет ли от нее польза или только новые хлопоты? Что ж, не проверишь — не узнаешь.

— Я всегда рада гостям, — нашлась я наконец.

— Однако едва ли я могу создать графине и вам, Марья Алексеевна, те условия, к которым вы привыкли.

Может, она сама сбежит, поняв, что заботиться о себе придется самостоятельно. Я со всем не справлюсь, даже если очень захочу. А я не захочу.

— Экие пустяки, — махнула рукой она. — Гостю важна хозяйская честь, а не достаток. Не бери в голову, Глашенька, я ко всему привычная. Помню, когда мы с покойным моим Павлом Дмитриевичем в Дулесовской крепости оказались… Там бунтовщики всех перебили, а меня спасли соленые огурцы: в погребе пряталась, в бочке.

Две недели там сидела, пока Павел Дмитриевич, тогда еще поручик, с отрядом не появился. А после нам пришлось через леса пробираться, по весенней распутице. Пришлось самой о себе заботиться. Барышню-то, конечно, все берегли как могли, да не будешь же денщику свои панталоны совать?

Варенька, побагровев, хватанула ртом воздух, не вынеся такого бесстыдства. Иван Михайлович хмыкнул в усы. Стрельцов, смущение которого выдавали только порозовевшие скулы, усмехнулся.