По воскресеньям – это было традицией – Адам Иванович доставал из шкафа кипу фотоальбомов, клал стопкой на журнальный столик и предлагал Моне выбрать любой на его усмотрение. Моня водил носом по корешкам, оставляя мокрые следы на пыльном картоне, и, косясь глазом на хозяина, останавливался на каком-нибудь из томов. Адам Иванович вытягивал его, размещал у себя на коленях и начинал листать страницы, проложенные пергаментом.

Моня внимательно наблюдал, потом внезапно поднимал рыжие с проседью бровки и укладывал длинную морду на страничный разворот.

Сухими пальцами Адам Иванович чесал его макушку и говорил одну и ту же фразу:

– Значит, вот о ком ты решил сегодня поговорить.

И рассказывал псу долгую историю одного снимка, людей, застывших на нем, и судеб, этих людей связавших. Пес слушал, прикрыв глаза, похрапывая, постанывая от старческого ревматизма, и в момент кульминации, которую хозяин театрально подчеркивал голосом и биением сердца, подвывал, подбуркивал, выражая свое полное согласие с мнением хозяина.

Неизвестно, чем руководствовался Моня при выборе альбома и фотографии, – то ли длиной истории, то ли эмоциями Адама Ивановича, но самыми любимыми у седого эрдельтерьера были два изображения: вырезанный из журнала портрет фрейлины при дворе Александры Федоровны («Жены Николая I», – пояснял Моне хозяин) и черно-белый глянцевый снимок девушки с теннисной ракеткой в руке.

Первая была прапрабабкой Адама Ивановича, вторая – его бессменной бесконечной любовью.

– Это Дина, – в который раз начинал один и тот же рассказ старик.

Моня и сам прекрасно знал, что это – Дина. Знал, что она еще жива, но ни разу не позвонила за последние пятьдесят лет.

Хотя куда она позвонит? Хозяин сменил несколько квартир, прежде чем окончательно поселиться в районе ВДНХ. Знал, что любил ее Адам с юности и что жили они в одном доме в провинциальном городе.

«Дом сельского хозяйства» – так называлось монументальное здание, где в тридцатых годах располагались всевозможные зернотресты, свинотресты, пчеловодческие конторы и семенные инспекции, а в Великую Отечественную сюда заселили тысячи эвакуированных граждан из столицы вперемешку с уголовниками, прибывающими из не столь отдаленных мест.

Бывшие чиновничьи кабинеты вдоль бесконечных коридоров преобразовались в комнату-хи, разделенные фанерными перекрытиями. На несколько десятилетий подряд дом превратился в гигантский улей, кипящий, копошащийся, жужжащий, жалящий, производящий потомство от воров и головорезов, актрис и академиков, художников и спортсменов в самых разнообразных комбинациях и хитросплетениях.

В одной из комнат на шестом этаже в семье потомственного ювелира Ивана Асадова и жены его Клавдии родился Адам.