«Тр-тр-тр», – строчил слюнями из рта-пулемета Вадик, одновременно правой рукой пронося животное над ковром-саванной. «Ррыау», – кричал пораженный в самую грудь лев, заваливаясь на бок. «Дершшшись», – кидалась ему на помощь полосатая змея-шнурок. «Затопчу-у-у враго-о-ов», – трубил слон-чайник с наклеенными возле хобота-носика глазами.

Убийцы были растоптаны, вечная рана льва заливалась йодом, отчего со временем стала каштановой, жертва оживала и снова готовилась принять на грудь новую порцию свинцовой дроби или лезвие кухонного ножа.

Подруга льва – змея, представляющая собой толстый шнурок от зимнего ботинка, – тоже оказалась не промах. Отведя ей роль разведчицы, Вадик тыкал завальцованную железом морду во все отверстия и промежутки: сливную дыру в ванне, сопло крана над раковиной, рукав маминой кофты, пыльную щель под холодильником.

Однажды объектом разведки стала розетка возле напольного торшера. Две дырочки представились идеальным укрытием, куда можно было спрятать хвост и голову змеи. И, радуясь находке, Вадик сунул в эти отверстия оба железных конца шнурка.

Удар был неожиданным и сногсшибательным. В буквальном смысле мальчик отлетел на два метра, что стало спасением: воткнутая в розетку змея, корчась под током, вспыхнула и загорелась.

Когда вошла мама, стена была обуглена, торшер горел, а пьяный, совершенно обездвиженный Вадик стеклянными глазами наблюдал за пламенем.

Когда пожар был потушен, а ребенок отпоен водой, мама наглухо заклеила синей изолентой все розетки в доме.

– Там живет ток, электричество, поток заряженных частиц, – объясняла мама.

– Но я не знал, – оправдывался Вадик.

– Независимо от того, знаешь ты об этом или нет, ток существует.

Эту мамину фразу Вадик запомнил на всю жизнь. И не понимая, почему цепочка мыслей отправила его в такое глубокое детство с раненым львом и сгоревшей змеею, Казаченко тряхнул головой и снова не своим голосом произнес:

– Он существует. Не требуй доказательств.

– Сильно, – поддержал Адам Иванович, придавая словам совершенно иное значение. – В десятку. Прямо в сердце.

Они пожали друг другу руки, и Вадик стал заходить к ювелиру каждую неделю, наблюдая за тем, как продвигаются работы.

В первый же день прямо на глазах хирурга старик сделал карандашный набросок перстня в нескольких проекциях. Его грифель с завидной скоростью метался по бумаге, рождая все новые изображения.

– Вот этот угол предлагаю сместить сюда, так менее красиво, но удобнее будет сидеть на пальце, – советовал ювелир, тыча стержнем в эскиз.

– Потрясающе, вы настоящий художник! – восхищался Казаченко.