– Ты же обещал меня защитить, – говорю едва слышно, сглатываю, немного кислорода себе добывая. – Защити меня, Кирилл. Мне страшно.

И действительно страшно до одури. Не только из-за молчания отца и диагноза его непоправимого. И даже не потому, что боюсь его смерти. По многим причинам, и я пытаюсь спрятаться от бед и напастей на широкой груди.

– Кирилл Раевский всегда выполняет свои обещания.

– Пожалуйста, Кирилл, – не знаю, о чём прошу, по вновь и вновь повторяю “пожалуйста, пожалуйста”.

– За защиту платить надо, – очень хрипло в ухо мне выдыхает, плечо моё сжимает чуть ли не до хруста. – Готова платить?

Пальцы на горле слабеют, на подбородок перемещаются. Выше по коже путешествуют, щёку гладят, а вторая рука на спину ложится.

– Что трясёшься? – усмехается, и взгляд сумрачным становится. За туманом скрываются истинные эмоции моего мужа, и я не могу их разглядеть. – Я не собираюсь тебя насильно трахать.

– Обещаешь, что силой не возьмёшь?

Лицо Кирилла каменеет, на нём проступает злость, и губы презрительно кривятся.

– Я никогда, ни единой бабы к сексу не принудил. Но да, я хочу тебя до темноты в глазах. И я тебя получу.

– Не грех повторить.

Кирилл подталкивает меня назад. На плечи руки кладёт, как пушинку в воздух поднимает и на столик полуголой задницей усаживает. Вокруг еда, напитки, и я, как главное блюдо.

– Помолчи, – просит нервно, но руки гладят мои плечи почти нежно. Насколько Кирилл вообще на ласку способен. – У тебя не было никого?

Вопрос застаёт врасплох, но не могу соврать на него. Не получается. Качаю головой, волосами занавешиваюсь, потеряв связь с реальностью. Меня трясёт изнутри, а когда Кирилл накрывает грудь широкой ладонью, вовсе в воздух подбрасывает, будто Раевский электрошокером меня ударил. Дышать забываю – как это вообще, кислород лёгкими качать? Не помню, хоть убейте. И даже если убьют сейчас, не вспомню.

Кирилл опускает голову и жадно смотрит на грудь мою, почти закрытую его рукой. Она у него такая большая, смуглая, с красивыми пальцами и выпуклыми венами. Сглатываю вязкую слюну, на тёмную макушку смотрю, чтоб не разреветься от противоречивых эмоций, и охаю, когда Раевский сжимает мою грудь, а она тяжёлая и будто бы больше стала.

Сердце грохочет в горле, висках, в глазах чуточку темнеет. Смотрю на ночь за иллюминатором, а там вроде бы облака плотные, а я ничего, кроме серого тумана, не вижу.

На коже мурашки, щекотные и колючие. Их становится в разы больше, когда Кирилл снимает с меня лифчик. Я наблюдаю за мужем, и кажется, что с кем-то другим это всё происходит. Надо бы возмутиться. Напомнить о своих словах, обещании не спать с ним, к себе не подпускать. Самой себе напомнить в первую очередь! Но ни слова сказать не получается.