Обычно тонкие и бледные, они покраснели и распухли, а под глазами залегли глубокие синие тени.

– Эта ночь – решающая, – говорит врач и вытирает лоб большим платком. Возле Кирилла суетятся медсёстры, что-то поправляют, ставят капельницы, проверяют пульс и давление, а я стою в дверном проёме, смотрю на их чёткие и выверенные движения, не могу дышать. Тяжёло и больно.

Не оставляй меня, Раевский. Живи.

Ты прости, я эгоистка, но я обычная и живая и мне очень страшно. Страшно остаться без тебя.

Врач уходит, я смотрю ему в спину, на опущенные покатые плечи.

Чуть дальше по коридору ещё одна палата. В ней лежит Игорь, и пусть он не в таком состоянии, как Кирилл, но ему тоже перепало.

– Я сейчас, – говорю Маше, но она будто бы не слышит. Погружённая в свой мир, никуда из него выбираться не хочет.

Мне тяжело на неё смотреть. Самое ужасное – я не знаю, как ей помочь, что сделать, чтобы Маша вынырнула наконец из своего состояния. Её боль осязаемая и плотная. Наслаивается на мою, множится и давит на плечи и грудь тяжёлым камнем.

Держу халат, чтобы не слетел от быстрой ходьбы, иду к палате Игоря. Возле неё никого, я осторожно стучу, получаю в ответ хриплое “войдите” и распахиваю дверь. Просовываю голову, улыбаюсь, а Игорь ёрзает на кровати и удивлённо таращится на меня, не моргая.

– Прости, я без гостинцев.

Игорь сглатывает, смотрит на меня, сощурившись, а я прохожу в палату.

– Я просто пришла сказать тебе спасибо, – улыбаюсь и прикрываю за собой дверь.

– Это моя работа, – пожимает плечами и морщится.

– Всего лишь работа? Мне кажется, тут что-то немного большее. Дружба, может быть? Привязанность?

Я присаживаюсь на край стула, чинно складываю руки на коленях, смотрю на боевого товарища своего мужа. У него на лице царапины и гематомы, но выглядит он в разы лучше Кирилла.

– Ты ведь намного большее для него, чем начальник СБ. Ты же знаешь об этом?

Игорь сглатывает – я вижу, как дёргается его кадык под пробивающейся на шее щетиной. Молчит, думает. Сейчас он не похож на бездушного робота, одна функция которого – обеспечивать безопасность любого вверенного ему объекта, будь то Кирилл, его случайная жена или дом.

– Кирилл Олегович не умеет говорить о том, что чувствует к людям, – прикладывает руку к рёбрам, снова морщится и, оперевшись широкой ладонью на матрац, садится повыше. – Но я догадывался.

На бледных губах кривая ироничная усмешка, а вокруг глаз тонкие морщинки, доказывающие, что этот мрачный и хмурый мужик всё-таки умеет улыбаться.

– Только не пугайся, – я подхожу к нему, поправляю за спиной подушки, помогаю устроиться удобнее. – Ты прав, Кирилл не умеет. Но это не значит, что он не чувствует.

– Иногда я в этом сомневаюсь, – усмешка превращается в улыбку. – Но вас, Тина Романовна, он любит.