Но всё равно, а вдруг ругать будет? Или рефлекс уже…

Все стоят и изнывают, не готовые репетировать то, что мы делаем уже второй месяц два раза в неделю.

Понятно, что в последнюю неделю учёбы не особенно всем хочется оставаться в стенах школы. Даже если весело.

— Да, да, мои хорошие. У нас впереди выпускной, и он должен пройти на отлично. Запомнится всем и каждому. Можно сказать, перевернёт ваше сознание. Чтобы все газеты Москвы потом трубили! Чтобы потом, когда вы станете депутатами и преступниками, я могла вами гордиться.

Актовый зал взрывается смехом. Даже Гриша, что рядом стоит, усмехается.

— Одно другому не мешает, Анастасия Владимировна.

— А я знаю, Одинцов, знаю. Так, встаём по парам.

Мы с Гришей поворачиваемся друг к другу. Он, как обычно, готов оттоптать мне все ноги своей, но я ему, как обычно, всё прощу.

— Ничего, Гриш… Только считай про себя. Раз, два, три. Раз, два, три, — вроде сносно…

— Слушай, Чебрец, а как ты ещё под ним не задохнулась, — ржёт конь Рязанцев, собственно лучший друг Одинцова. Такой же «весельчак». На того даже не смотрю. Никогда не смотрю. Особенно в глаза стараюсь не заглядывать. Он у него острый, как бритва, словно вскрывающий кожу, пускающий кровь и выворачивающий наизнанку всё тайное и глубокое. То, чего быть в принципе не должно быть между нами. То, чего не будет никогда. Вот Гришка хороший, светлый человек. Шутит не смешно, в любви признаётся забавно, а главное, не вызывает никаких эмоций. С ним спокойно, как в штиль. А Одинцов вечный шторм, который потопит.

Вечно в центре событий.

Вечно привлекает внимание.

Ему словно всегда и всего мало. Довольствоваться малым – не про него.

Вообще не понятно, почему я о нём так много думаю?

Наверное, потому что каждый день заставляю себя сесть в его машину.

Наверное, потому что вспоминаю, что когда-то он был совсем другим. Простым и добрым.

Мы кружимся с классом в танце, нами руководит Владимировна, я чувствую, как тяжёлая рука на талии сжимается крепче, а тела становятся ближе. Невольно пытаюсь отстраниться.

Гриша совсем головой едет, потому что пытается урвать в полёте танца мои губы. Я молчу, но отклоняюсь всё сильнее. Секунда, две, три и всё….

Запинаюсь за что-то, лечу назад, в крепкие руки…Одинцова.

Его терпкий, густой запах я даже в темноте узнаю. Горечь укропа и сладость цитруса.

Господи! Я настолько увлеклась анализом, что не заметила, как Гриша валится на Милену, почти целиком придавливая её к линолеуму.

— А-а-а! — кричит она, схватившись за ногу. Не думаю, что что-то серьёзное, но вопит она так, словно её режут без наркоза.

— Ну ты слоняра! — ржут все, пока он тяжело поднимается. Одинцов отпускает меня резко и берет орущую Милену на руки, толкнув Гришу. Тот хмуро опускает голову.