Ружья были условностью, о которой до времени просто не стоило говорить, и, когда это время настало — кто-то, видимо, потерял сознание или слышал, что кто-то уже потерял сознание, — эта сотня, а может, и все полторы, решила зайти наконец в коридор. А проходчики расступились и ее пропустили.

Пока сотня с лишним людей (это много) бежала, толкаясь и падая, по узкому коридору, девочка из Тойоты почти добралась до уснувшего госпиталя, только шла совсем медленно и держалась за бок. Госпиталь спал и светился — впереди, совсем рядом, это папа ждал ее там и включил ей свет. Но у девочки очень кололо в боку, она вдруг устала и села.

Чиновница из Майбаха открыла глаза и посмотрела в лицо грязной женщине, которая подняться уже не могла, но вцепилась так крепко, что и ей не давала, и старалась вспомнить, где же она эту женщину видела.

А симпатичный молодой человек, похожий на лейтенанта, на корточках возле решетки говорил с инженером. Немножко не рассчитали, объяснял он, автобус еще придется подвинуть, но вы не волнуйтесь. В другом рукаве тоннеля, узнал инженер, который мог теперь только сидеть и слушать, тоже был свой автобус, правда не рейсовый. В нем ехали два воспитателя летнего спортивного лагеря, тренер и тридцать девять детей. И дети, конечно, ходили сначала на голове, им десять-двенадцать, ну вы представляете, как им тут скучно. Мы с ними и в мафию, и в ассоциации, и кросс им устроили даже, тут бегать удобно, идеальное место. Жаль, мячика не нашли, а могли бы в футбол...

Примерно без четверти три лейтенант разглядел наконец впереди мятый борт, знакомые маячки патрульного Форда и Порше Кайен с задранным вверх багажником, а сразу за ними — красный кабриолет, нетронутый, с поднятой крышей. Асфальт между ними усыпан был воробьиными перьями, в проходе валялись какие-то тряпки, стояла открытая кошачья переноска. В салоне Порше тускло горела лампочка, и не было вокруг никого, ни единого человека.

Он шел сюда долго и выбросил по дороге рубашку, ремень и тяжелую кобуру с пистолетом. Раз десять едва не упал, а однажды упал и боялся, что встать не сумеет, давно позабыл и про выстрел, и про седого профессора, и даже про человека, которого задушил у желтого Ситроена. Он думал только про девушку с земляничными волосами, уверенный почему-то, что здесь все осталось как было и девушка ждет его в кабриолете.

И в шаге от красной машины впервые спросил себя почему. Ответ на ужасный этот вопрос был внутри, совсем рядом, и знать его лейтенант не хотел. Держал ладонь на блестящей ручке, но дверцу распахнуть не мог. Пока эта дверца была закрыта, девушка все еще спала там, за темными стеклами на белых сиденьях, живая и голая, точно такая, какой он ее оставил. Пожалуйста, ну пожалуйста.