Таким громким уверенным голосом здесь разговаривать было нельзя. Ополченский фонарь светил от силы на метр вперед, за спиной с каждым шагом мгновенно смыкалась опять чернота.

Наконец — через десять минут? через двадцать? — Патриот как будто обиделся и шагал теперь молча, угрюмо, и спина у него сразу стала чужая, как у постороннего. Свет его фонаря то и дело скрывался за поворотом. И хотелось спросить, вот тогда уже Мите хотелось спросить: отчего он всё поворачивает, этот трижды проклятый коридор, и куда он, собственно, поворачивает. Но теперь — еще через двадцать минут? через тридцать? — тишину нарушить тем более не получалось. Он пытался считать повороты и сбился. Стены словно придвинулись, звуков не было, только шаги и дыхание. Трудно было поверить, что за этими стенами есть хоть что-то, кроме плотной земли, и ему вдруг пришло в голову, что конца у длинного коридора нет и, наверное, это кольцо. Точно, просто тесное каменное кольцо глубоко под землей, как последний уровень перед смертью, у каждого свой. Так, наверное, смерть и выглядит — закольцованный коридор, который становится уже и уже, темно и нет воздуха, и мы будем ходить по кругу до тех пор, пока не упадем.

Потом время стало играть с ним шутки, растянулось вначале, а после совсем исчезло. Он давно уже — полчаса? час? пять часов? — шел по инерции, тупо, как навьюченный мул, и смотрел себе под ноги. Ни о чем не думал, ему даже казалось — он больше не дышит, и упасть уже было не страшно, но для этого тоже нужно было усилие воли; и когда Патриот обернулся и сказал «вот она, сука, сука, вот она» — не почувствовал радости. И когда Патриот, мокрый, голый, сплясал с фонарем — не почувствовал. А подумал только, что теперь-то ему можно упасть, вот сейчас, думал он, вот здесь можно.

— Ну-ка встал! — заорал Патриот. — В морду хочешь?

...Затекали руки, и пика должна была сломаться, застряла дважды — верхняя петля оказалась слишком высоко, не по росту, и долбили почти вслепую. Воздух кончился, и мотор «Макиты» пропускал обороты, кашлял и вдруг заглох, а потом едва раскрутился. Батарея тоже как будто выдохлась и умирала, и фонарь умирал — побледнел, как выцвел, и света дать больше не мог. Все должны были задохнуться одновременно: два человека, которые делали все неправильно, и японский мотор перфоратора, и фонарь.

Чудо в последний момент случается только в сказках, так что умиравшие инженер из Тойоты и владелец УАЗа на него не рассчитывали. Место это уж точно было не сказочное, да и последний момент, знали оба, был давно пройден. Просто как-то не пришлось об этом поговорить, да и ни к чему стало разговаривать.

Так что, когда тяжелый металлический лист наконец отвалился, ударившись об пол, это не показалось им чудом. Уже нет.