— А один раз убежала из дома, представляешь? Одного оставила в квартире, дверь захлопнула, часа два по улицам бегала. Замуж тогда еще раз собралась, дура.

— Ничего не дура, — сказала жена-Патриот. — Чего это дура, ты дура, что ли?

Маленькие Патриоты давно спали — мальчик под левой ее рукой, а девочка справа, и так же давно и крепко спали обе профессорские дочки, заплаканные и бледные.

Нужно просто всем лечь, решил доктор. Тогда будет быстрее. Если б только не эти стоны.

— Ох, ну дайте ей что-нибудь, — сказала ему владелица Порше Кайен. — Невозможно же слушать.

— Мужики, — сказала жена-Патриот устало.

— Кесарить надо, — повторила женщина в кроксах, уронила бутылку и не подобрала.

Слышно было, как на асфальт из бутылки толчками вытекает вода.

Горбоносый профессор из Ниссана Кашкай и хозяйка Тойоты добирались до тихого госпиталя с разных его концов. У профессора был с собою фонарь, и дошел он поэтому чуть быстрее, и первым увидел спящих, которые были скорее похожи на мертвых, и закричал тоже первым. Он звал своих дочек — Амина, Зара, А-ми-на, но дочки не отзывались. Он искал их потом среди лежавших рядами людей — неподвижных, голубых под его голубым фонарем — и нашел, и заплакал, потому что они были живы. Открыли глаза. Но навстречу ему не вскочили, и никто не вскочил.

С опозданием примерно в минуту (она все-таки сильно расшиблась, когда бежала там, в темноте) прибыла и женщина из Тойоты — ей казалось, что кричать она уже точно не сможет, но профессор кричал, и она тогда закричала. Им обоим дорога далась с трудом, но недавно оба успели как следует подышать, и у них еще оставались силы. И профессор тормошил и тряс своих девочек, он открыл для них дверь, и теперь было можно идти, всем теперь было можно, дорогие мои, ну послушайте, можно всем. А хозяйка Тойоты будила жену-Патриот и красавицу из Кайен, круглолицую мамочку из Пежо, и они просыпались как будто и слышали — про соседний рукав тоннеля, где есть воздух и свет, и про двери, которых вот только что не было ни одной, а теперь стало две, — и все слышали, но не вставали.

Поначалу они еще разговаривали. А верней, говорил Патриот — что, конечно, должна быть дверь, стопудов, мудаки, что ли, строили, ну не может быть только одна посередке в таком здоровенном тоннеле и, конечно, их больше. И понятно, почему их никто не заметил — там у въезда и выезда нет никого. И что, может, она все нарочно вообще устроила, понял, чтоб мы их не заметили и машины, главное, двигали, санитарная зона, да конечно, блядь. А там двери просто, да стопудов, ну понятно же. А, Очки?

Митя морщился и не отвечал. Пахло пылью и тряпками. Низкий каменный потолок давил сверху на голову, по стене змеились мертвые кабели, и голос у Патриота был слишком громкий и слишком радостный.