Вокруг стало гулко и тихо, стояли пустые машины, и не было никого, ни единого человека, а фары нигде не горели, и женщине из Тойоты вдруг показалось, что госпиталя нет. Что, может, она давно его пропустила — конечно, конечно, она его пропустила, а может, он давно уже снялся с места, как все остальные, неважно — его просто нет. Ее накрыло внезапное одинокое чувство, какое бывает, когда заплываешь в ночную черную воду и больше не видишь огней, не знаешь, где берег. Какое бывает в мучительных снах, когда тебе нужно попасть непременно куда-то — отходит последний поезд, взлетает ракета, вот-вот разрушится мост — и все уже там, а ты опоздала, отстала, причем еще до того, как вышла, тебе ни за что не успеть.

Сантехник Зотов с дробью в позвоночнике был жив и, кажется, спал, как и человек с простреленным боком, и вообще за последний час никто больше не умер. Но прошел этот час в госпитале трудно, потому что молодая роженица с розовыми волосами не кричала больше, не ругала перепуганного мужа, а стонала бессловесно и глухо, с одинаковыми интервалами, и от схваток ее стоны, казалось, никак не зависели. Они были почему-то хуже, чем крики, и ничего, кроме этих стонов, в госпитале уже не слышали. Маленький доктор, от которого многим тут было вообще-то немало пользы, уже добрых двадцать минут сидел только возле нее и таким же выглядел растерянным, как и мальчик-муж. И таким же лишним.

— Покричи, милая, покричи, ничего, все рожали. А давай вот водички, — сказала женщина в бирюзовых кроксах и опять приподняла бутылку, как для младенца.

Но роженица не кричала. Лицо под розовой челкой отекло, взгляд был бессмысленный. Вода вылилась изо рта обратно.

— …У нее вчера еще ночью тянуло чего-то. Я говорю, доктор пускай посмотрит, а она — всё нормально, — повторил ее молоденький муж вяло и потер лоб мокрой ладонью.

— А ребенок если не так повернулся? — спросила зеленоглазая Алиса. — Как-то можно, наверно, проверить...

Она тоже это уже говорила.

Роженица застонала. Звук шел у нее откуда-то из груди, какой-то неодушевленный, губы не шевелились. Казалось, это просто выходит воздух.

— Кесарить надо, — сказала женщина в кроксах. — Не то чего-то. — Бутылку она держала с трудом. И Алиса, юная Алиса моргала сонно и медленно.

Доктор не ответил. Только что у него было шесть часов или даже восемь, а теперь получалось, что он рассчитал неверно. И таблетки батюшкины, раз так, неверно рассчитал тоже — их осталось всего три штуки. Даже девочке с розовыми волосами этих трех трамадолов, скорее всего, не хватит.

Он поднялся на ноги; в висках сразу остро, болезненно стукнуло.

— …Даже шлепала его, — сказала мама-Пежо. Сын лежал у нее на коленях.