Русский мат застрял в горле, белый свет не увидел. Солдат, стоявший прямо над душой, передернул затвор. «Ну вот и все. Умираешь на чужбине, товарищ майор. Никто не найдет твой труп, и навсегда ты останешься пропавшим без вести», – подумал Павел.

Но что-то пошло «не так». Подошел еще один военный – видимо, младший командир – и злобно каркнул: «Оставить его!» Разочарованный солдат опустил автомат. Павла больше не били. Его безвольное тело подхватили под мышки и потащили. Ноги волоклись по кочкам и корягам – солдаты не церемонились. Боль прошла.

Сознание постепенно уплывало и в какой-то момент закатилось окончательно, как ясно солнышко.

Глава 3

Память об этой ночи сохранилась частично.

Пленника не убили, хотя имели все основания. Видимо, в Европе солдаты вермахта не отличались такой свирепостью, как в Советском Союзе."

"Сознание отчасти вернулось, когда Романова грузили в машину. Над солдатом, получившим в челюсть, потешались, советовали держаться подальше от полумертвых английских моряков. В сознании блеснуло: «Вот именно. Именно от английских и никаких других.

Рановато еще умирать, товарищ майор, ты можешь принести пользу своей Отчизне. И не вздумай издать хоть один звук по-русски!» С этого момента он только мычал и вяло бормотал бессвязные английские слова. Он катался по полу в трясущемся кузове, а солдаты играли им в футбол, пока их действия не пресек все тот же строгий унтер-офицер. Настигло обширное беспамятство, потом стал терзать кашель.

Смутно вспоминалось натопленное деревянное помещение, где он валялся в окружении стонущих людей. Он стащил с себя сырую одежду, забросил на дощатую балку.

Сердобольные люди укрыли его сухой мешковиной, под которой он трясся, а потом уснул. Организм выдержал, все ограничилось кашлем и проблемами с горлом – он с трудом произносил слова, звуки искажались, он не узнавал свой голос. В текущей ситуации это выглядело плюсом. После третьего пробуждения майор натянул на себя подсохшую одежду и снова провалился в беспамятство. Кто-то совал ему еду в эмалированной миске. Павел машинально жевал пересоленную кашу, потом давился чуть подкрашенной водичкой, отдававшей тиной.

Он находился в утепленном дощатом бараке, здесь было много соломы и тюфяков. Валялись люди – одни кашляли, другие вели беседы. Размытые силуэты блуждали по бараку. За пределами узилища звучала немецкая речь, лаяли овчарки. Это был пункт временного содержания арестованных – кого именно и для чего, оставалось неясным. В бараке говорили по-норвежски – язык был незнаком, непривычен для уха. Из хмари выплывали серые лица – небритые, мучнистые, с безжизненными глазами.