В Норвегии сопротивление нацистам было не столь активно, как в СССР, но все же народ противился оккупации – действовало подполье, вооруженные группы. Периодически фашисты отлавливали и уничтожали местных патриотов, а самых здоровых отправляли в концлагеря в качестве дармовой рабочей силы. Покойный Ларри Галлахер был в чем-то прав – арестантов содержали не в самых скотских условиях. Издевались нечасто, иногда кормили, дважды в день выводили в отхожее место – оно располагалось здесь же, помещения связывал закрытый коридор. Нужник был примитивный, представлял собой отверстия в полу, отгороженные хлипкими стенками.

На третий день Павел окончательно пришел в чувство, но не подавал вида, передвигался, как парализованный. Он ни с кем не общался, а если к нему обращались, строил глупое лицо и отделывался бессвязным лепетом.

Однажды в барак вошли военные. Они поблуждали по помещению, потом кого-то вывели, при этом несчастный не хотел идти, сопротивлялся. Забросили в барак двух избитых мужчин, они доковыляли до свободного места и рухнули без сил. Бедолаг рвало кровью, они задыхались.

Объявился офицер в щеголеватой шинели. Медленно, словно смакуя процесс, он прошелся по бараку, постукивая по бедру палочкой, и впивался цепким взглядом в арестантов. На фуражке поблескивал зловещий символ СС «мертвая голова», а в петлицах красовались готические руны. Майора советской контрразведки он также удостоил взгляда, но задерживаться не стал.

Линия поведения пока не выстраивалась, да и есть ли в ней смысл, если в любую минуту могут расстрелять? Но надо выжить – это Павел решил твердо.

От его смерти в этом мире ничего не изменится, а принести пользу он еще мог.

В какой-то момент появился говорливый сосед – нервный мужик в рваной безрукавке. Он постоянно чесался и обладал подвижной мимикой. Мужчина бегло говорил, глотая слова, и подмигивал глазом, изуродованным белесым шрамом. Павел пожимал плечами и объяснял знаками, что не понимает норвежскую речь. «Руссиск?» – принялся гадать на кофейной гуще субъект. Павел решительно помотал головой. «Франск? Недерланск? Поласк?» – выдвигал новые версии сосед.

Очевидно, он был полиглотом. «Инглиш, – с натугой выдавил майор. – Ай эм эн инглишмен, андерстэнд?» Субъект нездорово возбудился, продолжил частить по-норвежски, похлопал майора по плечу. Полиглотом он все же не был, а вот информатором германских спецслужб – наверняка. Потом он затейливо растворился в пространстве и больше не возникал. За майором же пришли через пару часов, подняли, погнали к выходу. Сопротивляться было бессмысленно, и в любом случае требовалась определенность.