Макак стоял в клетке (меня до сих пор передергивает от этого) и, казалось, был рад меня видеть: он моргал своими очаровательными глазками и восторженно повизгивал.

Согласно стандартному алгоритму, исследователи подключили внутричерепные микроэлектроды, которые позволяют вживую отслеживать локальные сигналы в мозге, к усилителю: это дало возможность услышать звучание нейронов, посылающих сигналы из VIP в момент, когда обезьяна переводит взгляд на другой объект.

«Хотите послушать?» — спросил меня один из исследователей.

Я кивнула. Я была слишком взволнована, чтобы говорить. Когда я надела наушники, время будто замедлилось. Я почувствовала, как у меня ускорилось сердцебиение. Нейроны обезьяны звучали в основном как помехи, но в этом шуме прослушивался мощный сигнал, словно я настроилась на лучшую радиостанцию в мире. Меня потрясла чистота и реальность этой информации, этого излучения жизни. В тот момент я поняла, что нашла свое призвание. Это была любовь с первого звука.

Как бы меня ни завораживал звук работающего живого мозга, я знала, что никогда не смогу работать с подопытными, запертыми в клетках. При всем уважении к доктору Дюамелю и его супруге я хотела посвятить свою жизнь изучению мозга отчасти для того, чтобы освободить людей. Я подумала, что лучшим способом совместить эту цель с собственным развитием будет помощь людям в восстановлении после тяжких увечий и при нарушениях работы мозга, таких как эпилепсия. Поэтому я отправилась в Университетскую больницу Женевы в Швейцарии, где было одно из лучших неврологических отделений в Европе.

В первые годы учебы в аспирантуре я по-прежнему жила с родителями во Франции, но почти не бывала дома. Я просыпалась до восхода солнца, чтобы успеть на поезд в Женеву, который отправлялся в шесть утра, и возвращалась после полуночи. Отделение неврологии стало моим вторым домом. Я была так увлечена работой, что мне было не до сна.

Вскоре я почувствовала себя «мозговым детективом». Моя работа заключалась в том, чтобы после инсульта или черепно-мозговой травмы выяснить, какая часть мозга сохранилась, а какая повреждена и нуждается в восстановлении либо, в случае трудноизлечимой эпилепсии, может быть удалена нейрохирургом без риска долгосрочных поведенческих или нейропсихологических нарушений. Каждый случай был одновременно и увлекательным, и эмоционально сложным. Со временем я научилась сопереживать и при этом сохранять достаточную дистанцию, чтобы выполнять свою работу, не рассыпаясь на части, когда, например, встречала спортсмена, который больше не мог ходить, или мать, которая не узнавала своих детей.