— Albert, Idi na khuy! — раздается глубокий мужской голос рядом с моим ухом.

Кровь стынет в жилах. Как, черт возьми, я оказалась среди русских? Я знаю русский на базовом уровне, так как проучилась всего один семестр, но знаю достаточно, чтобы распознать язык.

Я снова пытаюсь открыть глаза, но это еще труднее, чем раньше. Они накачали меня наркотиками? Я снова теряю сознание, и последнее, что помню, — тихие слова рядом с моим ухом и свежий лесной запах мужского одеколона. Я не должна позволять себе дремать в окружении этих людей, но глубокий и успокаивающий голос убаюкивает меня, и по какой-то причине этот звук заставляет меня чувствовать себя в безопасности. Вздохнув, зарываюсь лицом в твердую мужскую грудь и засыпаю в объятиях врага.

Я перекладываю спящую девушку так, чтобы ее голова лежала на моем плече, и поправляю одеяло, в которое ее завернул. Я откидываюсь назад в кресле, рассматривая ее невероятно бледное лицо. Вокруг глаз темные круги, несколько мокрых, неровно остриженных прядей волос прилипли к щеке над поблекшим желтым синяком. Она выглядит как человек, переживший ад и вернувшийся обратно.

— Мой мальчик, ты не можешь держать ее здесь, — говорит Варя, домработница Романа. — Ей нужна медицинская помощь.

— Док останется на ночь. Ты тоже можешь остаться, если хочешь. — Я смотрю на нее. — Она никуда не поедет.

Варя качает головой и поворачивается к доктору.

— Насколько серьезно состояние девочки?

— Обезвоживание. И начальная стадия пневмонии. Я вколол ей антибиотики. Давай ей эти таблетки каждый день до вторника. — Он протягивает мне бутылочку с лекарствами и кивает в сторону пакета с капельницей, который держит Варя. — Вечером ей понадобится еще один пакет физраствора.

— Скорее всего, она будет спать до утра. Когда проснется, дай ей воды и что-нибудь поесть, но в первый день еда должна быть легкой. А так, она здоровая женщина, но это, — он указал на девушку у меня на руках, — произошло недавно. Возможно, ее морили голодом.

— Ты хочешь сказать, что ей не давали еду? — Я пристально смотрю на доктора.

— Я хочу сказать, что она либо очень мало ела, либо вообще не ела в течение последних пяти-шести дней. Может быть, больше.

Жгучая тревога разливается по телу, начиная с живота, пока не поглощает меня. Комната вокруг меня тускнеет и превращается в темный подвал, единственный свет исходит от моего фонарика. Повсюду разбросаны ящики и куски сломанной мебели. И тела. По меньшей мере десяти девушек, грязных и худых. Моя вина. Все по моей вине. Если бы пришел раньше, а не выполнял приказы, я мог бы их спасти. Я проверяю пульс у каждой, одну за одной, хотя знаю, что все они мертвы. У всех большая красная точка в центре лба. У всех, кроме последней. Едва слышный стон срывается с ее губ, когда прижимаю палец к ее шее.