Просто восхитительно! Если не ошибаюсь, лампочки в России появились где‑то в тысяча восемьсот восемьдесят первом или третьем году. Помидоры во времена Екатерины Первой? Еще лучше.

Продолжая стоять у раскрытого книжного шкафа, я улыбнулся. Вон там, между окнами, еще одна картина. На ней, естественно, очередной «предок» с внешностью Алексея. Он уютно устроился в кресле, на нем халат, ночной колпак, а на коленях, прикрытых пледом, обложкой вверх лежит раскрытый роман Александра Сергеевича Пушкина «Евгений Онегин». Ну и, само собой разумеется, табличка на раме, куда ж без нее: «Князь Андрей Винивитинов‑Бельский.

1484–1572 гг.». Люди добрые, ведь солнце русской поэзии взошло в тысяча семьсот девяносто девятом году!

Придя в полный восторг, я глянул влево и залюбовался другим творением.

Меня нельзя назвать знатоком истории, и уж тем более я не являюсь специалистом в области посуды. Ни за что не отличу сервиз Кузнецова от тарелок‑чашек, сделанных Гарднером, но все же знаю, что граненый стакан был подарен Петру Первому владимирским стеклодувом Смольным. Кстати, вовсе не скульптор Мухина придумала его, уж не знаю, почему люди считают Веру Игнатьевну прародительницей популярного сосуда.

А теперь всмотримся в изображение «пращура» хозяев усадьбы. Он лежит в постели, на тумбочке стоит тот самый граненый стакан, рядом лежит вилка, ручка которой сделана в форме медведя, и стоит плошка с какой‑то едой. Табличка гласит: «Князь Николай Винивитинов‑Бельский. 1213–1289 гг.».

Ой, я‑то тоже хорош! Сначала среагировал на стакан, а вилку заметил только сейчас. Отлично помню, как отец, после премьеры в кинотеатре фильма по одному из его исторических романов, выговаривал режиссеру:

— У вас в первой сцене героиня просит мужа передать ей вилку.

— Что не так? — сердито спросил постановщик. — Или вы хотели согласовывать любые, даже пустяковые, реплики?

— Действие разворачивается в тринадцатом веке, — вздохнув, принялся объяснять Павел Иванович, — в те времена все на Руси ели исключительно ложками. Вилка появилась в тысяча шестьсот шестом году. Мария Мнишек на своем свадебном пиру в Кремле привела в ступор бояр, орудуя вилкой. Из‑за этого столового прибора чуть было не разгорелся бунт — боярство и духовенство возмутились.

В летописи сохранился текст, повествующий о том празднике, из него мы узнаем почему: мол, если царь с царицей едят не руками, а какой‑то рогатиной, значит, они порождение дьявола. Кстати, именно рогатиной называли вилку примерно до начала восемнадцатого века, причем до двадцатого века она не употреблялась простым народом, была лишь на столах у аристократии. Голубчик, в следующий раз, когда будете вносить в действие нечто, отсутствующее в оригинальном тексте, посоветуйтесь с автором.

Я ухмыльнулся.