Один, жилистый украинец из Львова, не открывая глаз, попытался схватить приставленный к изголовью автомат.

П-ф-ф… п-ф-ф… (Обе пули в область сердца. Короткий, предсмертный стон.)… Минус шесть… Самым шустрым оказался третий, родом откуда-то из-под Харькова. Молниеносно сориентировавшись в обстановке, он метко швырнул тяжелый табурет, попав по руке с пистолетом. И, выхватив из-под подушки горский кинжал, прыгнул следом. Я встретил его мощным ударом ноги в корпус, отбросил обратно на топчан и, не целясь, метнул нож, вонзившийся харьковчанину в правую сторону груди. Надсадно хрипя, он попробовал дотянуться до автомата львовянина, но не успел. Быстро нагнувшись, я подобрал выроненный пистолет и всадил ему три пули в лицо… Минус семь…

– Силен, зараза, – проворчал я, выдернул из трупа нож, обтер лезвие об одежду покойного и, немного запыхавшись, выбрался наружу. В бездонном темном небе сияли мириады крупных звезд. Ни с чем не сравнимый горный воздух бодрил, освежал и приятно кружил голову… Сочная, без единой пылинки зелень деревьев… Хрустальное журчание ручья… В такую чудную ночь надо стихи сочинять или в любви признаваться, а не убивать себе подобных. Но… ничего не поделаешь, работа есть работа!

В пулеметном «гнезде» спал вечным сном фактически обезглавленный эстонец Эйно. Бесшумная очередь из «вала» Сибирцева разнесла череп часового на мелкие кусочки. Сам Костя с гранатой на изготовку (остальные лежали возле ног) стоял неподалеку от оставшихся двух землянок. Рядом жался трясущийся Малевич.

Я сложил руки крест-накрест, дескать: «Чисто! Действуй, братан!»

– Бу-ух… бу-ух… бу-ух… бу-ух… бу-ух… бу-ух, – рванули подряд шесть эфэшек (по три на каждую землянку).

– Минус двенадцать, – подвел общий итог Сибирцев, вручил мне один «вал» и свободной рукой взял за воротник фигуранта: – Идем, падла. Немного осталось!..

«Пчелы» хранились в небольшом сарайчике на окраине лагеря. Пыхтя и обливаясь потом, мы перетащили их на упомянутую выше площадку, установили на специальные заводские подпорки.

– Ну-с, финита ля комедия, – облегченно вздохнул я и махнул рукой Малевичу: – Запускай!

Ракеты стартовали на удивление тихо и мгновенно исчезли в небесной глубине.

– Уходим, – дернул я за рукав Сибирцева и одновременно начал нормативный отсчет времени: двести девяносто девять, двести девяносто восемь…

– Прощай, иуда! – на бегу крикнул Костя, зашвыривая контрольный прибор куда подальше… двести девяносто пять… Позади негромко взорвалась серьга в ухе предателя, но никто из нас не обернулся. Зачем? С ним и так все ясно… двести шестьдесят… Сто девяносто…

Пещера располагалась достаточно далеко от площадки, и мы достигли ее лишь на счете «двадцать восемь».