– Только что звонила твоя мама, сказала, что не дозвонилась до тебя. Тогда… мы поедем на вокзал, встретим ее.

– Спасибо, Анют! Спасибо огромное!

Когда я вернулась в дом, Алик уже был одет. Поцеловав меня в щеку так осторожно, словно его губы еще час назад не блуждали по моему телу, он попрощался и ушел. Слишком скоропалительно. Слишком холодно.

Как приятно было снова стать маленькой маминой девочкой. Наши отношения давно трещали по швам, потому что я не могла принять ее способ ухода от проблем, а она не могла контролировать свои высказывания, будучи в том самом состоянии. Но сегодня, сейчас со мной была та мама, которую я любила, по которой безумно скучала.

Мама никогда не умела сидеть без дела в деревне или на даче. Даже сейчас она дергала сорняки, надев старые дедовы перчатки, белые, с протертыми ладонями, и бегала с гигантской металлической лейкой перед крыльцом дома на правой стороне. Обычно она и меня приобщала к труду, но сегодня сжалилась, вынесла мне шезлонг и оставила сидеть в саду, наблюдая за ее работой.

С утра она переоделась в «рабочую» одежду: бежевые бриджи и футболку цвета хаки, собрала волосы в хвост и обула бабушкины калоши. Я же валялась в ярко-желтом платье, почитывая бабушкин роман (кажется, один из цикла «Анжелики»), в тени кустарников и яблонь.

– Ты слышала, что Титов возвращается в деревню? – спросила мама, вытирая пот со лба тыльной стороной руки.

– Нет, – ответила я, приподнявшись. – Он уже едет?

– Ну, пока приехал в Курск. Так Воробьевы сообщили. Идет слушок, что он все‐таки откроет завод. Может, уже смирился… Хотя, – бегло взглянула на меня мама, – с таким никогда не смиришься.

– А его пасынок, говорят, здесь?

При упоминании об Алике я моментально покрылась красными пятнами.

– Угу, – почти промычала я, прикрываясь книгой.

– Как там его зовут? Альберт?

– Олег. Алик…. Олег Красильников, – отозвалась я.

Мама о существовании Алика вряд ли помнила, дед о нем не упоминал, а я всегда стеснялась обсуждать с мамой личную жизнь – как‐то было не принято и неловко. Отмахнувшись книгой от назойливой осы, я встала с шезлонга. Поднялся ветер, и, взглянув на небо, я заметила стремительно приближающиеся тучи.

– Коть, тебя что, оса ужалила? – спросила мама, снимая перчатки.

– Что? Куда?! – Я начала осматривать руки, но боли‐то не чувствовала.

– В щеки. Неужели обгорели за полчаса? – Мама ехидно улыбнулась.

Я рассекретила ее план.

– Понятно. Очень смешно, – закатила глаза я. – А Леню ты чего не привезла?

– Он… не смог отпроситься, – грустно улыбнулась мама, захватила грабли, секатор и пошла в дом.

– Чай будешь? – нагнала я.

– Завари в самоваре, пожалуйста. Кинь листья смородины и мяту, я оставила их на печке. Там же должны быть бабушкины пирожки.