Просто ты не привык его видеть в штатском, – попыталась выручить Звонарёва Ольга Борейко.

Стах Енджеевский выглядел удивительно свежо и молодо. По-прежнему в его глазах горели весёлые озорные огоньки. Как и раньше, подвижна была Ольга Семёновна Борейко. Томной и несколько вяловатой выглядела Елена Фёдоровна Енджеевская.

Из прихожей все шумно направились в гостиную. Тут было светлее, и стали заметны многочисленные шрамы на лице и шее Борейко. Левая половина его лица дёргалась от нервного тика: казалось, будто он кому-то хитровато подмигивает.

Борейко старался держаться прямо, подтянуто, но временами заметно прихрамывал на левую ногу.

– Нога? Беспокоит? – участливо осведомилась Варя, заметив, как он поморщился, оступившись.

– Немного, – признался штабс-капитан. – Мелкие осколки нет-нет да и выходят наружу. Тогда приходится ложиться и звать эскулапов.

– Я заставлю Бориса посоветоваться здесь с врачами, – сказала Ольга Семёновна. – Он у меня органически не переносит их. Иногда терпение лопнет, прежде чем уговоришь его показаться доктору.

– А ты как чувствуешь себя, Стах? – обратился к Енджеевскому Звонарёв.

– Признаться, я и думать забыл о своих ранениях, – махнул рукой Енджеевский. – О них только и можно узнать из моего послужного списка; шрамов – и тех почти не осталось. А твоя нога, Серёжа?

– Прошу, полюбуйся! – с этими словами Звонарёв легко подпрыгнул и лихо выбил дробь ногами. – Могу даже вприсядку.

– О, да ты молодцом! – поразился Борейко. – Вот бы мне так!

Звонок в передней возвестил о приходе нового гостя.

– Это определенно он, Блохин! – воскликнула Варя и скрылась в прихожей.

Через несколько минут оттуда раздался хрипловатый голос Блохина:

Он был тщательно побрит, припомажен, с завитыми в колечко усами.

– Филя, друг сердечный! – бросился ему навстречу Борейко и стиснул его своими могучими руками.

Блохин был настолько растроган этой встречей, что вытащил платок и утёр набежавшие на глаза слёзы. Борейко был тоже взволнован до глубины души.

– Даже в слезу ударило, так обрадовался! – конфузливо сказал Блохин, и его некрасивое лицо осветилось удивительно мягкой и доброй улыбкой.

За вкусной едой и выпивкой незаметно летело время. Женщины разрумянились, мужчины свободнее разместились в креслах; Борейко расстегнул воротник мундира, Звонарёв закурил.

– Нет, вы подумайте, други мои, – загремел голос Борейко. – До чего мы дожили! Скажи мне об этом тогда, в Порт-Артуре, морду бы набил за розыгрыш – нипочём бы не поверил. Суд над Стесселем! Вот это ловко! – Борейко разразился таким оглушительным хохотом, что зазвенели бокалы на столе.