— Сколько литров в баке? — спрашиваю я Хосе уже в нашей машине — большом черном «бьюике».

— В литрах не знаю. — Хосе морщит лоб. — Только в галлонах.

Я тоже не знаю, сколько литров в галлоне, и говорю:

— Ладно, поехали. Потом разберемся.

Хосе повторяет по-русски:

— Разберемся. — И смеется.

Я вижу Сантьяго и забываю, что у меня скверное настроение. Чудесный город! Солнечные, светлые улицы. Веселые витрины. Улицы других кубинских городов — каменные узкие тоннели. Окна — стрельчатая готика с железными решетками. А прямодушный Сантьяго искрится смехом и светится. Мы медленно едем по запруженным тележками и автомобилями улицам.

Бары встречают и провожают нас веселыми румбами.

Впереди виляет машина с открытым багажником. Из багажника на нас смотрят трое мужчин. Смотрят с нескрываемым блаженством. Им хорошо. Обгоняем машину. С шофером сидят еще двое. Изо рта у них торчат сигары и дымят, как фабричные трубы.

Мы свернули на Гаванское шоссе. Вереница особняков. Облезлые стены бедных домишек. Из-за деревьев выпрыгнула бензоколонка с красными буквами на крыше: «Родина или смерть!»

Слились в серую полосу обочины с высохшей травой.

На спидометре 180 километров. Я кручу колесико ограничителя, пока не выскакивает под стеклом красная цифра «140». Хосе огорченно снижает скорость. Сирена гудит, как полевой зуммер.

Хосе недовольно бормочет:

Горы утыканы пальмами.

— Отчего? Почему? Не знаю! — взрывается Хосе. — Гавана — хорошо! Курить, не спать, ехать! — И быстро крутит руль. Машина ерзает.

— Но нормаль, — строго замечаю я. Я часто ему говорю это и еще — «парэ!», то есть «стой!». Если не сдерживать Хосе, можно не вернуться в Гавану.

Снова гудит зуммер ограничителя.

Огромный автобус надвинулся на нас справа. Крик «парэ!» застрял в горле. Автобус колотил нас в борт, толкая к обрыву. Я увидал белые столбики и крестьян, прыгающих с откоса вниз. Машина неуклонно ползла влево. На спидометре красная стрелка колебалась, показывая 140. Руль прыгал в руках Хосе. Сыпались стекла. Но мы все-таки не сорвались. Проехали несколько километров в каком-то оцепенении. Наконец Хосе остановил машину. Вышли. Посмотрели друг на друга и счастливо рассмеялись. Автомобиль пострадал мало: вмятины и выбитое стекло.

Потом долго ехали молча.

Хосе курил толстую сигару. Я изучал обрыв за бетонной дорогой. Неожиданно Хосе сказал:

— Хороший шофер, — и гордо забарабанил кулаком в грудь. — Фангио, — подсказал я.

Услышав имя знаменитого гонщика, Хосе мгновенно впал в экстаз.

— Фангио! Фангио! — вопил он.

И вдруг запыхтел, изображая оглушительный рев гоночного автомобиля. Затем заложил крутой поворот со скрипом и воем тормозов и лихо повел машину одной рукой.

— Парэ! — застонал я. — Парэ, Хосе! — Я уже умолял.

— Есть, папа, — сказал Хосе.