— Я не хочу без тебя, — сказал Родионов, отдышавшись. — Я хочу с тобой. И тебя.

Она откинула голову и посмотрела ему в лицо.

— А… это возможно? Мы так давно вместе, и вы никогда ничего не хотели, а я… мне всегда так трудно было, особенно когда у вас свидание! Мне казалось, что я умру, если вы утром не приедете, а останетесь там. Но вы всегда приезжали.

Он ничего не понял. Куда он приезжал? Зачем он приезжал? Какие такие свидания?…

Нет, все-таки женщины и мужчины устроены не просто по-разному. Адам был простой и понятный парень, а с Евой дело пошло плохо. Так плохо, что и по сей день мужчина слышит совсем не то, что женщина ему говорит!

— …я думала, что просто буду работать с вами и ждать, но это так трудно, Дмитрий Андреевич!…

Вот тут он был с ней полностью согласен. Вот тут она права совершенно.

Трудно. Так трудно, что даже зубы болят — оттого что сжаты слишком крепко.

Маша еще что-то говорила, а потом вдруг посмотрела ему в лицо, замолчала на полуслове и обняла его за шею.

Просто обняла, и все.

Дмитрий Родионов щекой почувствовал ее дыхание, волосы на виске и взял в ладонь ее шею, оказавшуюся странно тоненькой, он и забыл, что она такая тоненькая.

Значит, душой и телом, да?… Почему так? Потому что одно без другого теряет всякий смысл? Потому что… неинтересно?

Он поцеловал ее сначала легко, а потом, вдохнув, глубже, и еще глубже, а на следующем вдохе он уже забыл о душе и теле, и о том, что это было для него почему-то важно.

В голове у него осталась только одна мысль, и она заняла все свободное место, которого было много — больше никаких мыслей не осталось!… Он все время думал и помнил о том, что это Маша, его Маша, с которой ему всегда было так легко и свободно, которая знает о нем все, даже сколько ложек сахара он кладет в кофе и какой у него размер ноги! Это она так прижимается к нему, это ее грудь, щека, губы, ответившие ему вдруг с неожиданной силой, которой он от нее не ожидал!

Это все она, и от этого так легко и так… страшно.

Он снял с нее пиджак и зачем-то затолкал за себя, на подоконник, где стояла ощипанная альпийская фиалка, и задрал на ней короткий топик, и попробовал ее на ощупь и на вкус, там, где на шее билась голубая жилка, и вдруг оказалось, что она расстегнула на нем рубаху, а он заметил это, только когда вдруг осознал, что кожа на груди как-то странно и болезненно натянулась.

Он понял, что куда-то нужно идти и что-то такое делать, только когда она почти повисла у него на руках и целовала его куда попало — в живот, в грудь, в бок.

Остаться в кабинете он не мог.

Даже в нынешнем сумасшедшем угаре он почему-то твердо знал, что на этот раз все должно быть «по-человечески». Не на полу, и не наспех, и не…

Подхватив ее под спину, он повел ее к двери, и тут Маша сообразила, что они куда-то идут.