О родстве душ?… О единении целей?… О том, что он нечто такое осознал и понял?… — Я принял его уже давно, и с тех пор… с тех пор… Короче, когда мы с тобой поцеловались в том гребаном доме… То есть когда я тебя поцеловал в том самом доме…

— Да? — заинтересованно и безмятежно спросила Маша Вепренцева, видимо, решившая играть по каким-то своим правилам. — Что?…

У него опыт, черт возьми!

Он был дважды женат, ведь как-то он объяснялся тогда со своими будущими женами, и даже с успехом, раз они все-таки соглашались выйти за него замуж!… Только… как? Как?!

Он не мог вспомнить, а Маша, черт бы ее побрал, ничем ему не помогала, и он точно не мог сказать, что это — часть хитроумной женской игры, эпизод в ее сценарии или она и вправду ничего не понимает?!

— У тебя дети, — объявил Родионов, мрачнея с каждой секундой. — Мальчик и…

— Мальчик, — подсказала Маша. — Это из кино.

— Какое, к черту, кино?! — возмутился Дмитрий Андреевич. — Ну что такое, а?

Он, перестав обдирать фиалку, сел на подоконник и скрестил руки на груди. Из романтического объяснения ничего не выходило.

— Ты ничего не понимаешь, да? — спросил он язвительно. — Ничего-ничего? Или тебе нравится, как я тут извиваюсь, словно червяк, перед тобой?

Она подошла и стала рядом, так что рукав его рубахи касался рукава ее пиджака, и принялась рассматривать его близко-близко.

Раньше она никогда не подходила так близко, только тогда, в том сумасшедшем доме на диване зеленой кожи, они были рядом, но это не в счет…

Не в счет. Не в счет. Сердце стучало, отбивая простые слоги.

Он знал: для того чтобы успокоиться, надо медленно думать, и он стал медленно думать о том, что он скажет ей, как важно, что она рядом с ним, как ему хорошо работается, когда он точно знает, что она за стенкой или на кухне, варит ему кофе или когда она с таким умным и деловым видом составляет его расписание, а потом теряет записную книжку и бегает по всему дому и ищет ее.