Он поднялся из-за стола, засунул руки в карманы джинсов и подошел к ней. Некоторое время он стоял над ней, а потом сказал веско:

— У тебя больше нет никаких «твоих» проблем. У тебя есть я.

Вдруг словно солнце ударило ей в лицо. Она улыбнулась и зажмурилась.

— Да, — твердо заявил Родионов, рассматривая ее. — Да.

— Это невозможно, — сказала она, и солнце пропало, зашло за тучи. — Я так не умею. Мне нужно все или ничего.

Она рассматривала его так, как не рассматривала никогда, — исподлобья и очень внимательно. Ему даже неловко сделалось, и как будто чуть-чуть взмокла спина от ее взгляда.

— Ты чего?… — спросил он, помолчав. — Ты чего, Маша?

Нельзя ничего этого делать, она точно знала, что нельзя, но дальше продолжать играть в «ограничения и рамки» было невозможно.

«Я взрослый человек, — сказала она себе мрачно. — Чего я так уж боюсь?! Ну чего?!»

«Ты боишься, что, поставив все на одну карту, ты все и проиграешь, разом, чохом, и тогда останется только найти укромный уголок, заползти в него и застрелиться, как делают все, кто проигрывается в пух и прах без надежды отыграться».

«Если я сейчас скажу это, надежды отыграться не будет никакой. Взять обратно эти самые слова — невозможно. Как невозможно остановить время или повернуть ветер. Невозможно».

— Маша! — воскликнул Родионов раздраженно. — Что такое? У меня сейчас на лбу будет дырка. Не надо так на меня смотреть!

— Я вас люблю, — мрачно сказала Маша, словно говорила, что терпеть его не может и собирается завтра уволиться, только чтобы век его не видеть. — Я вас люблю, Дмитрий Андреевич.

Она ждала, что сейчас он начнет метаться из угла в угол, опрокинет кресло и начнет кричать, что ничего этого нет, потому что не может быть никогда. Маша будто даже слышала, как он кричит, и видела, как ей приходится отступать за дверь, зажимать ладонями уши, только чтобы ничего больше не слышать и не видеть, а он сказал, что… знает?!

— Вы… не поняли меня, Дмитрий Андреевич?

— Это вы не поняли меня, Марья Петровна.

Тут он ушел к окну, где в раздражении принялся обдирать лепестки с фиалки альпийской, только распустившейся нежными, тоненькими цветочками. Фиалку содержала на подоконнике домработница и очень ею гордилась. Мимоходом Родионов подумал, что домработница не простит ему ободранных лепестков, и тут же забыл об этом.

— Маша, я принял решение, — сказал он высокомерно, потому что плохо представлял себе, что именно должен говорить.