И одновременно меня охватывало какое-то необъяснимое спокойствие. Я была уверена, что с этого момента моя жизнь, наконец, изменится. От этой мысли все внутри замирало.

Все оказалось иначе, чем я себе представляла. Я боялась грязи, которой уже успела увидеть достаточно. Услышать достаточно. Картинки, звуки, запахи преследовали меня. Но сейчас я забыла о них. Они растворились, оставшись где-то далеко. Бывает иначе. Моя реальность оказалась совсем другой. Мне было так хорошо, что это пугало. Но все омрачалось горьким привкусом неизвестности. Где-то в глубине этого дома есть два человека.

И, если в покоях господина я в безопасности, то изменится ли что-то за их гербовыми дверями?

Мне дали комнату. Я сама не верила такому счастью. Комнату с высоким окном до самого сводчатого потолка и девочку-служанку, которая теперь мне тоже полагалась по статусу. Миру, ту самую шуструю норбоннку, с которой я уже была знакома. Кажется, она тоже была рада, потому что отныне ей, как и мне, не придется жить в тотусе, спать в общей комнате. Теперь она будет спать в маленькой комнатке без окон, похожей на кладовку.

Но эта каморка казалась девочке личным дворцом. Огорчало лишь то, что совсем рядом, через стену, была комната Политы. Мне было неприятно даже знать об этом. Почему-то представлялось, что лигурка постоянно прикладывает ухо к стене, чтобы знать, что здесь происходит. Постоянно чудилось ее лицо с остреньким вздернутым носом, которое вытягивалось от напряжения. Я даже поймала себя на том, что старалась тише говорить. Лишь бы она не услышала. Какой же это было глупостью!

Утром моим «переездом» руководила Сильвия. Я стыдилась смотреть на нее, но вальдорка ни жестом, ни взглядом, ни словом не напомнила о вчерашнем.

Но напомнили ее крепкие руки в сине-багровых полосах. При каждом взгляде на них внутри все съеживалось. Должно быть, ей было очень больно.

По большому счету, весь «переезд» заключался в препровождении меня и Миры в комнату. В руках девочки была лишь моя щетка для волос, выданная когда-то управляющим. У меня не было ничего своего. Ни единой вещи. Даже одежда на мне принадлежала господину и подлежала учету. Но отдельная комната — это предмет зависти. Даже Гаар мне завидовала, хоть и искренне радовалась.

В моем распоряжении была кровать с мягким матрасом, гораздо шире и удобнее, чем в тотусе, небольшой комод с ящичками. Совершенно пустыми, но если были ящички, вероятно, предполагалось, что я могу в них что-то положить. Мягкий стул и маленький круглый столик у окна. Напольный лаанский светильник с желтым стеклом у кровати. Узкая выдвижная дверь вела в собственную душевую, где пахло душистым мылом, а на полочке лежала стопка чистых пушистых полотенец.

Я была счастлива.