Накал накаляется, напряжение напрягается и к чему это приведет, пока неясно

— Ну, что, граждане почти комсомольцы? Все готовы? — Лёнька поправил ворот белой рубашки, немного оттянув его, чтоб дышалось свободнее, и оглянулся с усмешкой на остальных.

Правда, усмешка у него вышла какая-то нервная. Лёньку будто перекосило сначала в одну сторону, а потом в другую. Плющит пацана со страшной силой, это — факт.

В спальне вообще наблюдалась нездоровая суета, и, можно сказать, легкий психоз. Я даже начал сомневаться, где именно сейчас нахожусь. В секретной школе разведчиков или в институте благородных девиц. Причина для этой суеты была вполне понятна. Вернее, мне она, если честно, казалась надуманной, но я уже со своим ценным мнением не лез. Один черт мои аргументы здесь никому не интересны да и какая, в конце концов, разница.

Детдомовцы действительно отнеслись к предстоящему событию, словно к какому-то важному, чрезвычайно ответственному рубежу в их жизни. Поэтому практически все они натурально пребывали в легкой панике.

— Я готов! — отозвался Корчагин. — Каждый день готов вступать в ряды комсомола хотя бы ради того, чтоб по утрам никуда не бежать, не ползти, не идти.

Тут не поспоришь. Сегодня впервые за все время нашего пребывания в школе мы обошлись без утренней физкультуры. Хотя… Если говорить откровенно, пробуждение вообще получилось достаточно странным. Я, как обычно, вскочил, собираясь объявить подъем, слетел с кровати и… чуть не обосрался с перепугу. Честное слово. В полумраке, посреди комнаты, широко расставив ноги, замер Шипко. Как долбаный монумент. Он сложил руки за спиной и молча наблюдал за нами. Просто молча. Не двигаясь.

Воспитатель внимательно разглядывал каждого из детдомовцев по очереди. Такое ощущение, будто хотел увидеть какие-то особо выдающиеся моменты или пытался запечатлеть наши лица в своей памяти. Первая версия отдает дурью Шипко, ибо выдающегося в нас, конечно, до хрена, но все это он сто раз видел. За ночь ничего нового не выросло. Третий глаз ни у кого не открылся на лбу.

Вторая версия отдает романтическим настроением и моим потенциальным идиотизмом. Потому как подобных трогательных эмоций у Панасыча нет и быть не может. Когда мы расстанемся, а случится это только через год, мне кажется, он в ту же секунду наоборот постарается забыть детдомовцев и все, что с нами связано, как страшный сон.

Я выругался вслух от неожиданности. Ну, просто это реально выглядело очень странно. Я бы даже сказал, маниакально. А вот Панасыч продолжал изображать из себя статую. Даже не дёрнулся.

— Товарищ сержант государственной безопасности, что ж вы так пугаете?!

Я плюхнулся обратно на кровать и посмотрел на часы. Может, побудку просрал? А сержант явился, дабы ввалить мне по первое число. Да нет.