Потом на месте, расположить танк и оборудовать временный, особо усиленный пост на пути предполагаемого нарушителя Государственной Границы. Сколько мне и другим пограничникам, что сменят нас позже, предстояло так служить, мы не знали.

Если сначала планировалось, что к мосту танк погонит экипаж Симонова, то после произошедшего все перегибалось. Теперь участвовать будет Фролов со своими танкистами. Только танк должен был вести Максим Малышев, который вместе с Пуганьковым и Черепановым подбирал для машины подходящую позицию и дорогу, чтобы грамотно подвести ее к месту службы.

Ну а я, Малюга и Канджиев, под командой Мартынова, шли нарядом, который должен был дежурить у танка следующие двенадцать часов. Естественно, по пути нашего следования нам предписано было исполнять функции еще и дозорных, патрулируя Границу верхом на Т-62.

Однако это завтра, а сегодня, мне довелось видеть, как Симонова грузили в Шишигу.

Конвой вывел танкиста из бани с завязанными руками. Словно нарушителя Государственной границы повели его через весь двор к Шишиге.

Симонов опустил голову и плечи. Спрятал от всех бесстрастное лицо.

Я не знал, раскаивается ли он в том, что учудил. Не знал даже, что он обо всем этом думал. И все же, я ясно видел и понимал, что он боялся заглянуть в глаза хоть кому-то на Шамабаде. Любому пограничнику, танкисту или офицеру, кто наблюдал за тем, как его ведут к машине.

Симонову приказали забраться в крытый кузов. За ним запрыгнул Ваня Белоус с Радаром и еще двое вооруженных погранцов.

— Жаль мне его, — услышал я за спиной голос Васи Уткина. Обернулся.

Уткин стоял у заново строящейся курилки. Там разобрали доски и щепки. Засыпали воронку. Теперь же на этом месте красовались опоры для будущей крыши. Скоро накроем, сладим лавочки и столик, и будет курилка, как новая.

Я не ответил Уткину, потому Вася продолжил сам:

— Он не ведал, что творил. Будто бес в него вселился.

— Молодой пацан. Горячий, — ответил я. — Просто решил в один момент, что ему все можно. Вернее, что он все может. А когда спустили на землю, не смог осознать, что, оказывается, можно ему далеко не все. Вот и поплатился он за свою глупость.

— И все равно, жаль мне его, — вздохнул Вася. — Да только понять я его, похоже, так и не смогу. Потому как, в детском доме всегда думал: умом я не блещу, зато силища… А что, если в армии мне место найдется? Помнишь, я ж тебе рассказывал, что даже ждал, когда меня призовут? Ну вот… Казалось мне всегда, что именно так и смогу я устроиться в этой жизни. Приспособить… — Он сжал свои крепкие кулаки, осмотрел их грустным взглядом, — приспособить свои силы на хорошее дело.

Вася вздохнул. Помолчал немного. Сглотнув, снова заговорил:

— Знал я, что всякое может быть. Понимал, что могут отправить в Афган, а там и убить.