Позади раздался гудок клаксона, и Ева опасливо обернулась — гладкий чёрный БМВ бесшумно скользил за ней следом. Такая машина в этой чёртовой дыре?

Ускорив шаг, пошла быстрее, улавливая краем глаза не отстающую тачку. Раздался ещё гудок, потом ещё. Вот тут стало уже действительно страшно, Ева решила уже было побежать, как пассажирское окно плавно опустились, и наружу высунулось длинное лицо Полетаева.

— Ева? Ну куда же ты бежишь? Такая ненастная погода. Забирайся скорее в тепло, — проскрипел он, и Ева послушно выполнила его просьбу.

Слава Богу не какой-то маньяк. Но что этот старый павиан делает здесь в такое время? Что, чёрт побери, происходит?

— Вениамин Аристархович, но… что вы здесь делаете? — осторожно спросила она, заглядывая в сальные глаза старика. Его тощее бедро касалось её ноги и Еву едва не стошнило от этого прикосновения.

— Бедная, бедная девочка… — протяжно выдохнул Полетаев и покачал головой. — Я видел как ты грустила на похоронах, сколько печали было в твоих глазах, я просто не смог остаться в стороне. Я, как товарищ моего ныне усопшего приятеля, хотел подержать так тебя в этот трудный для всех нас час и поэтому попросил Андрея отвезти меня снова в особняк Омарова. Я хотел оказать тебе хоть какую-то поддержку и развеять тоску, но едва мы подъехали к дому, я увидел, как ты прыгнула в подъехавшее такси и, не обессудь, мне стало интересно, куда же ты поехала излить свою боль, — сухая ладонь с узловатыми пальцами будто случайно легла на её заледенелое колено. — Признаться, я был удивлён, что ты выбрала столь мрачное место и уж было решил, что ты надумала свести счёты с жизнью, и, поэтично, как Аннушка Каренина, броситься под поезд не выдержав боль утраты. Но вот, к счастью, ты здесь, печальная, но живая, и я считаю, что просто обязан взять тебя под своё крыло. Вместе мы переживём эту трагедию гораздо легче, ведь правда?

Потеряв дар речи, Ева безмолвно кивнула, чувствуя, как его рука перемещается под резинку чулок.

Сколько ему — шестьдесят пять? Семь? Выглядит он гораздо дряхлее Омарова, да и что говорить — гораздо противнее.

— Безвременная кончина моего доброго друга оставила незаживающую рану и на моём сердце, девочка, но мы живы и должны двигаться дальше, так ведь? — тонкие пальцы как липкие щупальца дотронулись до нижнего белья, и Ева сжалась, всеми фибрами души отвергая эти мерзкие притязания.

Слова Оскара сковырнули в её душе что-то такое, о чём она раньше даже не подозревала. Почему она так опустилась? И неужели вот это — это то, что она действительно заслужила?

— Иди ко мне, малышка, я пожалею тебя, — его рука вынырнула из-под платья и легла на её плечо. Погладив мех шубки, Полетаев мягко перешёл к волосам. Его движения были плавными, словно он гладил шерстку холёной кошки.