С тех пор Мадина помогает мне по дому. Жить на что-то надо, детей учить.

Я промолчала. Информация была почти исчерпывающей. И все же мне очень хотелось взглянуть на эту женщину. Не знаю почему, но я чувствовала беспокойство, когда Вадим называл ее по имени.

– А ты разве не пригласил ее к столу? – спросила я.

Вадим пожал плечами.

– Бесполезно. Она за стол никогда не садится. Ни со мной, ни с моими гостями. А сейчас коров нужно доить, затем на пастбище выгонять. Мадина сегодня из-за нашего завтрака припозднилась.

– Можно было что-нибудь попроще придумать. – Я обвела взглядом стол.

 – Тут же человек на десять наготовлено.

– Не бойся, – отмахнулся Вадим, – если останется, найдется, кому съесть. Сейчас голодный Давид с мужиками нагрянет, а им только подавай.

Хозяин жестом показал на стул.

– Присаживайся! – И сам устроился рядом.

Я отщипнула крупную виноградину от грозди, лежавшей в вазе, и положила в рот. Она была вкусной, но очень холодной, и я оглушительно чихнула. Вадим сердито посмотрел на меня и взял за руку.

– Ну вот, руки ледяные. Сейчас я тебя согрею, как положено.

Он прошел в кухню и принялся с грохотом выкатывать ящики и хлопать дверцей холодильника – видно, что-то искал.

Затем зашумел и, щелкнув, выключился чайник. Наконец Вадим появился с подносом, на котором стояла чашка крепко заваренного чая. Рядом на блюдечке лежали ломтики лимона. У меня защипало в горле – так захотелось чаю. Но Вадим отставил его в сторону. Налил в стопку прозрачной жидкости и приказал:

– Хлебни! Только резко, одним глотком! Главное у нас лекарство, всю простуду как рукой снимет.

Я не почувствовала подвоха. И приняла жидкость внутрь, как велел, одним глотком… Горло полыхнуло огнем! Я закашлялась, вылупила глаза, которые мгновенно наполнились слезами.

Но Вадим, не позволив перевести дыхание, подсунул мне ломоть черного хлеба с куском говядины, чем-то намазанной сверху.

– Закусывай, закусывай! – Голос его звучал ласково. – Это всего лишь чача. Давид сам гнал. Семьдесят градусов. Все вирусы сдохнут!

Я никак не могла отдышаться и, взяв протянутый ломоть, откусила приличный кусок. Во рту будто петарда взорвалась, эхом отозвавшись в затылке. Язык обожгло, в носу, словно болид промчался. Боже! Впервые я поняла, что значит выражение «глаза вылезли на лоб».

Я вскрикнула, схватилась за горло, слезы ручьем побежали по щекам. Тогда я цапнула помидор и впилась в него зубами. Сок брызнул во все стороны, но мне было не до приличий. Только теперь огонь, пожиравший небо и язык, потух.

– Что это было? – еле ворочая языком, спросила я.

– Всего лишь горчица, – засмеялся Вадим. – Крепко я тебя подлечил? Теперь никакого насморка, никакого кашля!

Все к тому располагало, чтобы огреть его чем-то тяжелым, но силы почти оставили меня.