Глина под солнцем уже подсохла, еще через час она превратится в камень. И грязный поток станет саркофагом для жертв чужих алчности и скудоумия.

– Оля? – раздалось откуда-то сбоку.

Я с трудом повернула голову.

Легкий на помине Шалико, еще более грязный, с застывшей кровяной коркой на лбу, подобрался ко мне, перепрыгивая с камня на камень, и протянул руку.

– Пошли! Пошли! Вот все обрадуются! Николай сказал, что ты попала под обвал.

– Николай? – опешила я. – Он не погиб? Я видела, как унесло машину!

Шалико едва заметно ухмыльнулся.

– Ему повезло. Я возвращался той же дорогой.

Он пытался снять с ноги шину, запутался в бинтах. Я тащил его в «Ниву», а он вырывался, орал: «Там Оля! Оля!» Но оползень уже покатился с горы. Грохотало, как у нас в армии на учебных стрельбах. Ты бы видела, как мы удирали! Все стекла в машине камнями посекло.

Я только покачала головой, отказываясь верить. Перед глазами до сих пор стояла жуткая картина, как разъяренная стихия сметает все на своем пути, как подбрасывает машину, словно огромный тюлень добычу, а затем ловит раззявленным ртом…

– Что с твоими? – спросила я.

– Слава богу, все живы! – Шалико поднял руки к небу.

 – Обрушился только второй этаж, из дерева, а первый, каменный, выстоял. Отец свою черкеску потерял. Горевал сильно. Она ему от отца досталась.

– Я рада за тебя, Шалико, – сказала я, перебираясь через огромный бетонный блок с торчавшей из него арматурой.

Моя одежда тоже посерела, словно меня весь день катали в известковой пыли, на зубах скрипел песок, а по щекам тек пот и скапливался над верхней губой. Вряд ли кто вокруг сумел бы заподозрить, что еще три-четыре дня назад я и шага не могла ступить без утреннего душа, макияжа, маникюра, педикюра и прочих радостей уважающей себя женщины.

Но здесь, на этих руинах, мое чистое лицо выглядело бы, наверное, неприлично.

И опять вспомнилась бабушка. Вернее, ее сосед – Яков Залманович. По вечерам он приходил к бабушке почаевничать. Вся его многочисленная семья давно переселилась в Израиль, но сам Яков Залманович был невыездным по причине чисто уголовной. Будучи казначеем местной синагоги, он крепко проворовался, и хотя возбуждать дело почему-то не стали, выехать с Украины старик не мог. Как я теперь понимаю, соплеменники, узнав о проделках бывшего казначея, просто не пускали его в святую землю.

Хотя сам он делал важный вид и шепотом сообщал, что это происки арабов, которые видят в его лице – надо сказать, изрядно морщинистом и одутловатом – серьезную угрозу своей подрывной деятельности. Он так и говорил: «Уггозу своей подгхывной деятельности…» А, завидев, что я кручусь перед зеркалом, старик качал головой и, причмокивая, восхищался: «Цагхевна, настоящая цагхевна! Будь Яша молодой и гхасивый, он бы тебя на гхуках носил.