Никому не было дела до собачьего домика. А жаль, потому что Марбери выиграл тот заказ.

Но бассейн для собак не мог сравниться с руинами, которые привлекали посетителей со всего мира взглянуть на лестницу, ведущую в никуда – вклад Уэстдейла, и на окошко в форме сердца, обращенное на закат, – идея мистера Доусона. Марбери же снабжал проект едкими критическими замечаниями, но критиковал он только Грегори, не мистера Доусона, разумеется.

Передняя дверь дома открылась, и их взорам предстали дворецкий и маленькая девочка с белокурыми кудряшками и огромными голубыми глазами, выглядывающая из-за его спины.

– Ой, я так и знала, что это вы! – Она просияла от радости. – Пиппа попросила меня подождать в переднем холле после того, как пришла записка с временем вашего приезда.

Марбери тоже заулыбался:

– Бог мой, леди Синтия, как вы умудрились стать еще прелестней и обворожительней с тех пор, как я в последний раз видел вас на свадьбе вашего брата? – Он склонился над ее протянутой рукой.

– Грегори предупреждал меня, что вы опять будете так говорить, – хихикнула она.

Она опять захихикала:

– Как обольститель, которому нельзя верить, но он сказал, что в вашем случае поделать ничего нельзя. Он сказал, что вы вполне достойны доверия.

– Да, я такой, – с гордостью ответствовал Марбери и потащил мистера Доусона через порог.

Синтия, без умолку болтая, ввела их в холл, где у них забрали пальто и шляпы.

– Это так волнующе, правда? Я никогда не была в Париже. Тут все. Малыш Альберт такая лапочка! Пиппа не хочет, чтобы вы что-нибудь пропустили, поэтому я должна отвести вас прямо в сад. – Она помолчала, видимо, ожидая ответа, но, не успел Марбери и рта раскрыть, затараторила дальше: – Какая жалость, что вы пропустили крещение. А сейчас у нас вечеринка. Ой, Пиппа сделала такую сахарную скульптуру – просто загляденье. Вересковая пустошь с травой из жженого сахара, и с кустами, и с мхом, и даже с марципановой гусыней с гусятами. – Она взяла руку мистера Доусона и сжала ее. – Она говорит, вы тоже любите гусей!

«А девчонка болтушка, каких поискать, не дает никому и слова вставить, – с восхищением подумал Марбери, – прямо как я». Им завладело непреодолимое желание в качестве доброго жеста пойти и купить ей огромное блюдо с французской выпечкой или даже вписать ее в завещание, и он сам ужаснулся такому прямо-таки отеческому повороту своих мыслей.

Они уже были на ступеньках, ведущих во двор. Цветы на садовых клумбах цвели пышным цветом, и Марбери окутали со всех сторон головокружительные ароматы от лаванды до розмарина. Ему не хотелось признаваться в своей любви к цветам, поэтому он поспешил придать лицу как можно более безразличное выражение, лишь слегка смягчив пресыщенность слабым интересом.