Двадцать секунд, проведенные в комнате для музыкальных занятий без единой сыгранной ноты, — и в дверях не замедлит появиться надзирательница, требующая ответа, почему отлыниваешь. Бдительные, всевидящие глаза сверлили тебя в библиотеке, пока идешь по коридору, в столовой; шпионы сновали повсюду: в спальнях и в общем зале. Некоторую возможность предоставлял туалет, но там было установленное общее время посещения и обычно у дверей в коридоре выстраивалась очередь.

Левая рука Утраты разразилась серией арпеджио, а правая заталкивала письмо за корсаж платья. Позже она как-нибудь исхитрится пропихнуть его в носок, а потом днем изобразит трюк с развязавшимся шнурком.

— Я не понимаю, что с тобой и с твоими шнурками, Утрата Ричардсон. Ты все время прерываешься. — Учительница по спортивным играм, с лицом, похожим на кирпич, заподозрила уловку, но не могла отрицать, что шнурок ботинка разорван надвое, и после произведенного досмотра такие заминки в игре были признаны неизбежным следствием ослабшей шнуровки.

— Я думаю, это оттого, что хоккейные ботинки мне малы, — с готовностью подсказала Утрата. — Наверное, поэтому шнурки постоянно и рвутся.

— Проследи за тем, чтобы к следующему семестру ты была обеспечена новой парой ботинок. Пойди и смени шнурок. Возвращайся через пять минут.

Этот срок она сумеет растянуть до семи и даже восьми, надеялась Утрата, трусцой припускаясь в раздевалку. Оказавшись там, она стащила с себя провинившийся ботинок — тот самый, который ранее выудила из ящика с утерянными вещами и натянула на свой собственный, совершенно исправный. Затем уселась на запирающиеся деревянные ящички с обмундированием, выхватила из потайного места припрятанное письмо и начала читать.

Письмо начиналось без преамбулы — предосторожность на случай, если бы оно попало в чужие руки.

«Я знаю, что совсем скоро конец семестра, но мне необходимо рассказать тебе все новости, так как здесь намечается грандиозная свистопляска. Главная причина в том, что к нам едет паршивая овца. На тот случай, если ты не знаешь, кто это, — сообщаю, что это мой дядя Хэл. Ты его никогда не видела — так же как и я. Или если я и видела, то когда была совсем младенцем, и не помню, потому, что он много лет назад уехал в Америку! Да, тот самый!

Ну, ажиотаж такой, что можно подумать, приезжает какой-нибудь великий преступник. И главное, я не понимаю, что он совершил такого ужасного, разве что еще в Кембридже стал играть на сцене, а потом уехал в Лондон, чтобы стать актером! Это было до отъезда в Америку. Я хочу сказать, ну что такого шокирующего в профессии актера, но ведь ты знаешь папины взгляды — он громко и напыщенно разглагольствует по поводу „людей этого сорта“.