Тут ночь за ночью он чувствовал со всей глубиной странную ирреальность окружающего мира, какая возникает в морском путешествии. Он думал о Марго, стараясь привести в порядок чувства, притупить боль, заново обрести ощущение соразмерности.

Она присутствовала в его мыслях все эти месяцы, с момента отплытия из Сан-Франциско. О ней он грезил, пересекая Австралию, сидя на открытых верандах под небом Индии, слушая необъяснимые и жутковатые, потусторонние звуки Востока, беспокойно метаясь в постели, изнемогая от ночной жары и духоты. И вот наконец в тех краях, где моря утратили яркость красок, пришло долгожданное равнодушие. Словно опустился позади некий занавес — и больше не было всех этих лет, проведенных рядом с ней, и ее предательство обратилось лишь в отзвук разбившейся волны, рассыпавшейся тысячью мелких брызг и истаявшей в массе воды.

Сегодня, когда пароход «Глориана» тяжело продвигался по вздымающимся волнам Бискайского залива, звезд не было видно.

На палубе открылась дверь, и оттуда донеслись стихающие звуки колокольчика, созывающего пассажиров к ужину. Бросив последний взгляд в черноту ночи, Хэл вернулся в тепло, свет и равномерный гул пароходных двигателей. Он уже переоделся и в каюте лишь поправил сбившийся под плащом черный галстук, затем вышел и двинулся по качающемуся коридору. Ему, впрочем, ничуть не мешало то, что пол норовит уйти из-под ног.

Просторная столовая была полупуста. Подошедший стюард шепнул Хэлу, что обычный порядок рассаживания за столики на время отменен, поскольку ужинает мало пассажиров; эти немногие доверительно улыбались Хэлу улыбками людей, как и он, невосприимчивых к морской болезни.

На всех столах виднелись маленькие деревянные защитные приспособления, предназначенные предупреждать соскальзывание при качке серебряных приборов и фарфора. Когда официант выдвинул для него стул, бокалы возле прибора зазвенели, ударившись друг о друга, но официант ловко и умело привел их в порядок, и Хэл, расстелив на коленях толстую полотняную салфетку, перевел внимание на соседей по столу.

Девушки почтили Хэла вниманием — урывая краткие моменты, когда за ними не следило бдительное материнское око. Одна сестра сочла его слишком старым, чтобы заинтересоваться, а скорее почувствовала, что добыча не по зубам: он очень уверен в себе, с ним заигрывать сложно. Другая была заворожена именно этими его качествами, а вдобавок — худощавой фигурой и смуглой внешностью. Сардоническое выражение лица Хэла приводило ее в необъяснимый трепет; когда же он веселился, то его почти черные блестящие глаза и подвижный рот, сложенный в кривую усмешку, будоражили ее воображение.