Даже если для этого нужно соврать.

— С этой минуты запрещаю тебе спрашивать о моей личной жизни, — грубо чеканю я, сжимая в кулаки трясущиеся пальцы. — Не смей, поняла? Я закончила школу и университет с отличием, как ты и хотела. Нашла хорошую работу. На этом всё. Я тебе больше ничего не должна. Оставь меня в покое!

Мама дёргается в последний раз, открывает рот, будто что-то хочет сказать, но снова его закрывает. Даже странно, что она молчит. Я была уверена, что такое она не спустит. Может быть, даже хотела, чтобы не спустила, потому что мне всё ещё есть, что сказать.

Разочарование от повисшего молчания оказывается преждевременным. Потому что его нарушает другой знакомый голос, гневный и скрипучий. Я разбудила бабушку.

— Ты что себе позволяешь, Татьяна? — Она стоит в дверях кухни в халате, накинутом поверх ночнушки. — С матерью кто так разговаривает?

— Мам, не надо, мы сами… — тихо и почти жалобно просит мама. — Иди ложись…"

"— С чего я должна ложиться, когда дочь на тебя голос повышает, Ира? — Бабушкин обвинительный взгляд переходит на неё и возвращается ко мне. — Куда такое годится? Ты чего это, Татьяна? Мать решила критиковать? Ваше поколение себя шибко умным считает: чуть что, сразу с обвинениями бежит к родителям.

Нежные такие — сил моих нет. Раньше ремнём воспитывали, и ничего, никто не жаловался. Нормальное поколение выросло:работали, замуж выходили и детей рожали. А тут слово не так скажи — сразу травму нанесли.

— Мама, пожалуйста, хватит, — говорит мама уже громче, и я отчётливо слышу, как её голос ломается и начинает дрожать. — Мы сами.

Бабушка что-то бормочет себе под нос — кажется, называет маму командиршей — и, постояв в дверях ещёнесколько секунд, уходит.

Затаив дыхание, я смотрю на маму. Грудь выворачивает наизнанку, потому что она, сидя по-прежнемунесгибаемо прямо, плачет. Делает это, как и я недавно: совсем беззвучно. Чтобы даже в слезах никому не мешать и оставаться удобной.

— Мам… — растерянно шепчу я. — Прости, пожалуйста.

Опустив голову, она отчаянно мотает головой. Говорит «не надо».

Так сильно хочется её обнять, что я даже привстаю со стула. Но обниматься у нас в семье не принято, поэтому сразу сажусь обратно.

Гнева нет, обиды тоже… Вообще ничего нет, кроме внезапного осознания, что мама в душе, как и я, — некрасавица. Только живёт она с этим знанием гораздо больше. Примерно в два раза дольше, чем я.

— Давай я тебе новый чай сделаю? — всё так же шёпотом предлагаю я, поднимаясь. — Твой остыл, наверное.

Чай — это вместо объятий. В нашей семье мы заботимся, как умеем.

35

Следующее утро застаёт меня в странном настроении. От вчерашнего отчаяния остались лишь слабые отголоски, отдающиеся в груди лёгким першением.