Они уже давно подозревают в том, что он может выбрать преемника трона не из числа своих детей.

— Он не отдаст власть. Никому.

— Верно… но наследники этого не понимают. Для них — он сумасбродный родитель, который готов пойти на любой абсурд, ради своего развлечения. «Император» наслаждается страхом, гневом и подозрением. Слаще этих эмоций он не знает ничего. Стравливать — вот его конёк. Помни об этом, когда он попробует заманить тебя в сети своей милости.

— Это уже невозможно, — отрезал я.

— Возможно. Просто не его собственными руками.

— Я пытался выйти с тобой на связь. Не так давно. Но ты не ответил.

— Верно. На то были причины, которые требовали от меня большого внимания. Я посвятил его нашему общему делу.

На том мы с ним договорились выйти на связь позже и наш разговор завершился.

Вскоре вертолёт вернулся в Северный Предел. Я сошёл с него. А когда он убрался, принялся наводить порядок у себя во владениях.

Для начала вернул лабиринт на место и закончил отпуск для рабочих. Затем отправил послание к Покровским, чтобы Аня и Людмила возвращались. По собственному желанию, разумеется.

А сам приступил к изучению давно пылящихся дневников и записей Леонида Поднебесного — того самого мага пространства, чьи кости лежали у меня в особняке. К ним сверху были приложены ещё дполнительные документы. Те, которые предоставил Владислав.

Это были распечатанные записи из сибирских архивов. О древнем клане Поднебесных. С заметками историков и объяснениями устаревших терминов.

Пришлось зарыться во все эти записи с головой. А заодно привлечь к их изучению Лёню-сектанта, как знатока по жизни Поднебесного. И Валентина Симонова — лингвиста, чьей сестре помогли целители рода Покровских, взамен на его службу мне.

Между этими двумя сразу разгорелись острые споры.

А причина была проста.

Валентин трактовал записи Поднебесного с точки зрения научного работника. Даже без намёка на уважение и, тем более, подобострастие к смыслам дневников.

А вот Лёню-сектанта это доводило чуть ли не до бешенства. Он с пеной из рта пытался убедить Валентина, что называть «житие» и «святые уроки» ежедневником — это святотатство. На что Валентин только ехидно подметил, что почерк Поднебесного напоминал скорее записи эпилептика в пик приступа.

После чего Лёня чуть не насадил того на земляной шип. Только мой своевременный приказ утихомирил обоих и заставил молча погрузиться в работу.

Тем более, что оба они были в чём-то правы.

Валентин в том, что никакого сакрального смысла в записях Поднебесного не было.

А Лёня в том, что кое-какие секреты в тексте всё же имелись. Вот на них-то я сконцентрировался поподробнее.

Поднебесный изучал не обычную магию. И даже не один из её запретных в этом мире видов, вроде некромантии и демонологии.