– Почему же ты этого не делаешь?

– А зачем? – удивился Халандовский. – Зачем, Паша?! Голдобов меня не трогает, у нас установились ровные, взаимовыгодные отношения, мы ценим друг друга, как достойные противники, соратники... Он знает, что я его не продам, но он меня при необходимости продаст. И стараюсь не подставлять бока. И потом... Как знать, кто придет вместо него, сколько новый потребует для первого знакомства...

– А в том, что потребуется, ты не сомневаешься?

– Очень глупый вопрос, Валя. Ты же не сомневаешься в том, что завтра взойдет солнце? Оно может оказаться за тучами, может быть в тумане.

.. Но солнце взойдет минута в минуту. И я тоже минута в минуту появлюсь в кабинете нового начальника с плотным пакетом в кармане. Давай, Валя, выпьем... За твои творческие успехи. Выпьем за то, чтобы наш друг Паша успешнее, чем прежде, ловил карманников, мошенников, кладбищенских воров, которые торгуют могильными цветами, а эти цветы юноши трепетно дарят своим возлюбленным, а те потом всю жизнь помнят их и даже в момент смерти цветы стоят перед глазами умирающих, как нечто давнее, счастливое, чистое...

– Остановись, Аркаша! – властно приказал Пафнутьев.

 – Что-то тебя не в ту степь понесло!

– После второй бутылки такое случается, – Халандовский виновато развел руками. – Я очень умный человек, Паша, я не встречал в своей жизни никого умнее меня. Но даже я, даже в таком вот вдохновенном состоянии не могу сказать, что ждет тебя завтра. Пытаюсь и не могу. Темнота. Неопределенность. Ты себе, Паша, уже не принадлежишь. Это я знаю точно.

– В каком смысле? – с подозрением спросил Пафнутьев.

– В том смысле, что твои решения и поступки уже не влияют на твою судьбу.

Другими словами, своими поступками и решениями ты уже не можешь ничего изменить. Покатилось Большое колесо. И, похоже, ты сам сдвинул его с места.

– Разберемся, – бросил Пафнутьев, набирая в баночке полную ложку красной икры. – Разберемся. – И он сунул ложку в рот.

– Ну как, Паша, еще по глоточку? – спросил Халандовский.

– Что ты, совсем ошалел? Нет, спасибо, мне пора.

– Разве что на посошок, – Фырнин решил не противиться хозяину.

– О! – радостно воскликнул Халандовский. – Вот она, столичная закалка! А ты, Паша, замшелый какой-то, опасливый.

– Ладно, уговорил, – махнул рукой Пафнутьев. – Наливай.

После «посошка» хозяин взял телефон, положил себе на колени, набрал номер.

– Толик? Ты в порядке? Молодец... Через пятнадцать минут на обычном месте будут стоять два человека. – Он окинул взглядом Пафнутьева. – Один из них в сером костюме, почти трезвый, и с чемоданчиком не первой свежести. Второй юн и прекрасен, – Халандовский подмигнул Фырнину. – Ты их узнаешь. Их все узнают. Лады? Пока.

– Что это значит? – спросил Пафнутьев.

– Я же тебе говорил, Паша...