На видеомагнитофоне стояла пепельница, и в ней дымилась сигарета. Японский телевизор был засунут в угол, заставлен какой-то вазой с подвядшими цветами, причем экран чем-то запачкан, а роскошные фужеры, место которых только за толстыми стеклянными дверцами, стояли на журнальном столике и словно ждали, когда их возьмут в руки, ощутят их тяжесть, посверкивающие грани насечки.

– Садись, Паша, – сказал Аркаша, – и вы тоже присаживайтесь, – он показал Фырнину на кресло. Халандовский не сделал даже попытки включить диковинный телевизор, похвастаться каким-то фильмом, он и не вспомнил об этих игрушках.

Но зато, открыв какую-то дверцу в шкафу, вынул запотевшую бутылку «Смирновской», украшенную царскими гербами, наклейками и капельками влаги на боку.

– Ого! – сказал Пафнутьев, подхватив бутылку и тут же принявшись ее рассматривать.

– Круто, – обронил Фырнин, оживившись.

– Ребята подарили, – безутешно произнес Аркаша. – Если по-вашему, это взятка. – Поднявшись с кресла, он задернул плотные шторы, отгородившись от слепящего солнца, и в комнате сразу установился приятный полумрак.

– От такой взятки и я бы не отказался, – сказал Пафнутьев без всякой задней мысли, просто, чтобы поддержать разговор, но Халандовский понял по-своему, он все понимал по-своему, причем каждый раз оказывалось, что понимал правильно.

Произнесенное слово у него начинало работать, едва только он проговаривал его.

– Подарю, – кивнул Халандовский.

И Пафнутьев понял – никакие силы морали и закона уже не спасут его, он уйдет отсюда с бутылкой «Смирновской». Пафнутьев и сопротивляться не стал. А хозяин тем временем все с той же неспешностью принес из холодильника уже нарезанную рыбу.

Пафнутьев не знал даже, как она называется – копченая, полупрозрачная, без костей, и шел от нее запах, способный перебить все человеческие убеждения, все статьи Уголовного кодекса, да и гражданского тоже. Потом Халандовский на глазах гостей порезал крупные красные помидоры, не стараясь сделать кусочки изысканнее – они были крупными, на срезе сахаристыми, и в свете низкого закатного солнца, бросившего сквозь шторы щедрый свой луч на столик, помидорные кусочки вспыхнули, будто в каждом загорелась маленькая электрическая лампочка.

– Вы какие рюмки предпочитаете? – спросил он у Фырнина, раскрыв стеклянную дверцу стенки. Тот помолчал, пытаясь понять вопрос, а ответить так и не успел. – Я так и думал, – одобрительно кивнул Халандовский. – Будем пить из профессиональных.

– Это каких? – радостно изумился Фырнин.

– А вот из этих, – на столе будто сами по себе возникли граненые хрустальные стопки, граммов по сто емкостью. – Недавно был в гостях. Хорошие ребята... И спеть могут, и сплясать, и власть умеючи ругают...