Георгий встал, разгладил сюртук и повернулся ко мне спиной, уставившись в камин.

— Нам нужно обговорить детали завтрашней засады, — сказал он бесконечно глухим голосом, словно нас разделяло не несколько сантиметров, а десятки метров.

— Конечно, — в горле запершило, и я откашлялась, чтобы нормально заговорить. — Давайте обсудим детали засады, Ваше сиятельство.

Я вскинула подбородок и скрестила на груди руки, выпрямившись в кресле до предела: даже поясницу заломило от боли.

Князь обреченно покачал головой. Его повисшие вдоль тела руки сжались в кулаки.

— Варвара... — донесся до меня его тихий шепот. — Мне не нужна ваша жалость.

— Жалость? — я взвилась на ноги, словно натянутая пружина, которую, наконец, отпустили. — Жалость?! — переспросила я, задохнувшись от шока и гнева.

Георгий сохранял хладнокровие. Ему было не привыкать, а у меня в груди клокотала жгучая смесь обиды, возмущения и горького разочарования, которое бывает, когда у человека отбирают что-то, что он очень сильно хотел.

— Да, жалость, — он поморщился. — И чувство вины, ведь накануне я напомнил вам о том... разговоре.

— Да много вы понимаете! — воскликнула я, не удержавшись и повысив голос.

В стоящем передо мной человеке я не узнавала князя Хованского — рационального, рассудительного и хладнокровного офицера, как о нем все говорили. Как он мог подумать, что моя ласка была вызвана жалостью?! Это было бы унизительно для нас обоих.

— С чего мне вас жалеть? — спросила я, пытаясь воззвать к его разуму.

— С того, что я вас люблю, — он вновь поморщился, словно от зубной боли, и посмотрел на меня, и мне захотелось отвернуться, скрыться от его обреченного, опустошенного взгляда.

Я зажмурилась и услышала его рваный, судорожный вздох.

— Мои слова ни к чему вас не обязывают, Варвара Алексеевна, — тяжело обронил он. — Я поклялся о вас заботиться и защищать и не намерен отступать от клятвы.

Князь хрустнул кулаками. Признание далось ему нелегко.

Варвара, Варвара…

— А мне, значит, вы и шанса не даете? — спросила я, сузив глаза.

Георгий моргнул и оторопело посмотрел на меня, не улавливая смысл сказанного.

— На чувства, — пояснила я, — отвели в своих глазах мерзкую роль... кого? Благородной жалельщицы? Святой мученицы? Страдалицы, вышедшей замуж едва ли не под дулом пистолета? — я вскинулась и шагнула вперед, и князь, глядя на меня, словно загипнотизированный, вдруг подался назад, отступив.

— Считаете, что я могу захотеть прикоснуться к собственному мужу лишь из жалости?! — я продолжала на него наступать.

— Но вы ведь действительно не желали идти замуж...

— Но я вышла! — не понимаю, почему мне приходилось кричать, чтобы этот человек меня услышал?! — Но я вышла и не намерена изображать из себя кисейную барышню, которая живет в золотой клетке.

Князь моргнул.