Тело словно среагировало само: я не успела даже подумать над моральной стороной вопроса, когда торопливо подошла к двери и повернула ручку.

Комната оказалась зеркальным отражением моей собственной спальни, но выполненной в более сдержанных и строгих тонах. Такая же широкая кровать с высоким изголовьем и набалдашниками; письменный стол — правда, без зеркала; кресло в дальнем углу, шкаф у стены напротив.

Я замерла и осмотрелась, прислушиваясь к звукам из коридора. Будет очень нелепая и неловкая ситуация, если кто-то сейчас войдет.

Письменный стол был чист, кровать — идеально заправлена.

Я не нашла ни одной бумажки, за которую мог бы зацепиться взгляд. Ничего личного, ничего, что рассказало бы мне о князе.

Пройдя чуть дальше, я увидела, что на прикроватной тумбе, дальней от меня, лицом вниз лежала овальная рамка, словно от фотографии. Почему-то сердце пропустило один удар, когда я подошла к ней и осторожно приподняла. На меня смотрел портрет княжны Разумовской — лишь одно лицо полубоком, запечатленное на белом фоне.

Я взяла рамку в руки и опустилась на кровать, даже не подумав, что помну покрывало. В правом нижнем углу портрета был указан год: 1865.

Я пристально всматривалась в хорошенькое, гордое лицо Варвары.

Мы совсем с ней не похожи, пусть я и очутилась в ее теле с ее внешностью. Но взгляд у меня был другой, я знала точно, ведь рассматривала себя в зеркало каждое утро, пока меня расчесывала Соня.

Князь уже больше года хранил портрет невесты. Не выбросил, даже когда Варвара бросила ему в лицо то оскорбление...

Кажется, он испытывал к ней по-настоящему сильные чувства.

К ней.

Не ко мне.

Он не мог не заметить, как переменилась его невеста в последние недели.

Интересно, скучал ли князь по надменной, горделивой девице?

Отчего-то мне казалось, что да.

Вздохнув, я поставила портрет на прежнее место, поднялась на ноги и, неслышно ступая, вернулась в спальню, плотно притворив за собой дверь. И вовремя, потому что буквально в то же самое мгновение, как я переступила порог, раздался настойчивый стук

— Ваше сиятельство? — я узнала по голосу компаньонку княжны.

— Да-да, войдите, — поспешно, чуть запыхавшись, отозвалась я.

Дарья Федоровна пришла не одна. Следом за ней с крайне недовольным, постным лицом в спальню шагнула Елизавета.

На меня она смотреть всячески избегала, притворившись, что узор на стене занимал ее гораздо сильнее.

— Княжна Елизавета Александрова хотела бы вам что-то сказать, Ваше сиятельство, — компаньонка кашлянула и настойчиво посмотрела на свою воспитанницу.

Та понуро вздохнула.

— Я нагрубила вам, — сказала она без капли раскаяния. — Мне не следовало так с вами говорить. Прошу за это прощения.

В ее чистосердечность я не поверила ни на грош. Но вслух произнесла совсем другое.